Пепел сгорающих звёзд +30

Гет — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчиной и женщиной
NORN 9 norn + nonetto

Основные персонажи:
Азума Нацухико, Кохару, Микото Куга, Сакуя Нидзё
Пэйринг:
Нацухико/Микото, Сакуя/Микото (односторонний)
Рейтинг:
PG-13
Жанры:
Романтика, Ангст, Психология, Hurt/comfort, AU, Дружба
Размер:
планируется Миди, написано 32 страницы, 5 частей
Статус:
в процессе

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Мы лежали в море звезд, взявшись за руки.

Посвящение:
Свету души моей Марине, которая стебется надо мной, потому что я пишу фанфики про натуралов, кек.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
АУ относительно плохого конца Нацухико. Произошла ошибка, и погиб не он, однако Микото по-прежнему не знает об этом. Ей стирают память и увозят в родовое поместье. Ей предстоит встретиться со своим забытым прошлым и решить, чего же она хочет в будущем.

1 Chapter. Seafire.

9 февраля 2016, 18:52
      Мы лежали в море звёзд, взявшись за руки. Космос был над нами, под нами, внутри нас. В наших венах, легких и сердцах, израненных, но живых. Покалеченных, разбитых и истерзанных, но все еще бьющихся.
      Твои пальцы были теплыми и твёрдыми. Мы держались за руки так крепко, что если бы небеса разверзлись, и ад поглотил вселенную, ты не отпустил бы меня. Легкий ветерок осторожно бежал по воде, дотрагиваясь до твоих губ и век. Ты был так близко — рукой коснись. Но одновременно и так далеко, как могли бы быть звёзды, если бы мы не черпали их ладонями.
      Я не знала тебя, но мне так хотелось, чтобы снова наступило наше вчера, пронизанное искрами падающих звезд и запахом скошенной травы. Твой белоснежный плащ пах ею. Ты избавился почти от всего, но не от этого — не смог. Кто ты? Кто ты мне?
      Прозрачная капля скатилась по моей щеке, с хрустальным звоном падая в воду под нами. Это море было моими слезами. В этой мечте мы тонули в нем. Вместе.


***



      С тихим прерывистым стоном Микото проснулась. Ее ресницы были влажными, а уголки глаз стянуло от подсохшей соли. Сердце бешено колотилось в груди, грозя пробить клетку из костей и кожи. Медленно сев в кровати, Микото протерла глаза.
      Часы показывали пять утра. Неясная предрассветная дымка наполняла комнату, клубилась в дальних углах и выхватывала из тьмы смутные очертания предметов: татами, истоптанные сотнями ног, цветы в стеклянной вазе на столе, музыка ветра, тихо позвякивавшая за окном от легкого ветерка. Микото сглотнула подступивший к горлу ком и сжала шершавую ткань одеяла.
      Было жарко. Хотелось плакать. Каждый раз. Каждую ночь с момента, как она сошла с Норна, Микото видела один и тот же сон. Она. Звезды. И незнакомец, чья рука лежит в ее, словно была вылеплена богом для этого. Микото могла смеяться, удивляться и радоваться, но в следующую же секунду ее грудь сдавливал железный обруч тоски. Она вспоминала мягкие черты человека из сна и отчего-то наверняка знала, что он уже мертв.
      Стерев со лба тонкую паутинку пота, Микото встала с футона, слегка пошатываясь. Ноги заплетались, хотелось пить. Медленно, словно под водой, двигаясь, она побрела по коридорам на кухню, чтобы смочить горло.
      Свет в гостевой комнате до сих пор горел. Порой Микото не понимала, как Сакуе, который вернулся домой вместе с ней и остался у нее бессрочно в гостях, вообще удается бодрствовать почти двадцать четыре часа в день. Он постоянно волновался о ней, присматривал и опекал, словно боялся оставить одну хоть на минуту. Как если бы она могла с собой что-то сделать. Микото сначала и злилась, и ругалась на него, но в итоге просто перестала обращать внимание на это, давая отпор только когда он пересекал границы недозволенного.
      Заметив ее, остановившуюся в дверях, парень оторвался от книги, которую читал, снял очки в тонкой оправе и улыбнулся.

— Все в порядке, Микото? — девушка мельком глянула на обложку книги в его руках — что-то о звёздах. Название отдалось глубоко в груди, будто теребя края незажившей раны и заставляя ее чувствовать себя так, словно Сакуя и космос — это неправильно.

— Да, я просто проснулась и захотела пить, — она немного помолчала, давая ему возможность ответить. Неловкое тягостное молчание повисло в комнате, освещенной трепещущим светом старых лампочек. — Почему ты не спишь?

— Хотел почитать чуть-чуть, но, как сама видишь… — накинув на плечи пиджак, Сакуя подошел к ней, мягко ступая по полу. — Тебе приготовить что-нибудь, если уж мы вместе не спим?

      Микото неосознанно отступила на два шага — нечто, саднящее под ее кожей протестовало против того, чтобы он был к ней так близко. Сакуя заметил это и печально усмехнулся.

— Н-нет, я не хочу есть, — она неощутимо нахмурилась, сглотнув колкий комок, возникавший в ней всякий раз, когда ей казалось, что Сакуя сердится. Было в нем что-то такое, неуловимое, едва заметное, но опасное. Она все еще была готова защитить его в любой момент, когда бы то ни было, но нужно было быть абсолютным слепцом, чтобы не видеть, как они отдалились.

      Развернувшись, она направилась в кухню, залитую первыми хрупкими лучами рассвета. Лед в стеклянном графине звякнул, когда она налила себе немного воды. Отодвинув в сторону дверь, Микото вышла в сад камней, пронизанный утренней свежестью. Влага осела на ее волосах и халате, когда она опустилась на пол, сжимая стакан в холодных пальцах. Но Микото глядела не на живописный пейзаж заднего дворика или завившиеся на концах от сырости пряди. Ее пустой взгляд был устремлён к молочным звёздам, исчезающим в светлеющем небе.
      Микото не заметила Сакую, пришедшего следом за ней, его сжавшиеся пальцы и боль, скопившуюся в складках у стиснутых губ. Он смотрел на неё. Она смотрела в небо.

***



      О своей жизни после сошествия с корабля Нанами могла сказать только одно: она наконец жила, а не выживала. Теперь каждое утро ее не начиналось с попытки вспомнить, зачем она вообще существует и почему еще не убила себя. Акито, простивший в итоге и её, и себя, жил по соседству в небольшом городке, приходил готовить завтраки, обеды и ужины, и Нанами могла надеяться, что однажды… Однажды они вместе смогут быть чем-то большим, чем они есть сейчас.
      Их неторопливые разговоры через забор были пронизаны прошлым и будущим, маячившим на горизонте новой надеждой. Сенри, ставший их камнем преткновения в одно время, теперь жил через реку и даже учился с их помощью контактировать с людьми — глядя на него, Нанами чувствовала, будто наблюдает за первыми шагами ребенка.
      Но всегда оставалась война. Пусть она велась на другой стороне земного шара, пусть ей понадобились бы года, чтобы прийти в мирную Японию, Нанами никогда не забывала об этом. Как и о человеке, из-за которого Микото, одна из ее первых и единственных подруг, потеряла себя.
      Вот почему она удивилась, увидев его ранним солнечным утром на пороге своего домика. Нанами помнила его непреклонным, с оружием в руках и в белоснежном плаще — резко бьющая по сетчатке фигура, вслед которой до рези в глазах смотрела Микото. А сейчас он был каким-то посеревшим: синяки под его веками, бледность кожи и перевязанная рука. Мягкая шерстяная кофта на нем никак не вязалась с тем, как Нанами привыкла его представлять. Что-то здесь было не так. Нанами напряглась, подцепляя пальцем левой руки кунай.

— Могу я войти? — он посмотрел на нее устало, своим тоном указывая, что знает о том, что она схватилась за оружие.

— Зачем бы это? — однако куная девушка все же не отпустила. Прохладный металл успокаивал и придавал уверенности.

— У меня есть к тебе разговор.

— Нам не о чем с Вами говорить, — сказала Нанами, словно отрезала, и уже собиралась захлопнуть дверь, как он ловко вставил ногу между дверью и створкой.

— О Микото, — Нанами хотела холодно ответить ему «тем более», но случайно взглянула ему в глаза. В них не было больше той стали или ледяной решимости, все это растаяло, обратившись водой и бесконечной болью. Ему больше не к кому было пойти.

      Нанами отпустила дверь, отдернув ладонь от ручки, как от кипятка. Она почему-то вспомнила, как пыталась сделать хоть что-нибудь, чтобы помочь Акито, и как раз за разом оказывалась бессильна. Как больно били по ней его слова и как она была готова даже умереть от его рук, чтобы как-то искупить хоть малую толику своей вины.

— Проходите, — голос ее немного сорвался, но она уже развернулась, направляясь в столовую, чтобы поставить чайник. — Так Вы не умерли.

      Нацухико присел на деревянный шаткий стул, стараясь не растревожить рану. Пол под его шагами скрипнул, Нанами же привыкла передвигаться бесшумно.

— Нет, произошла ошибка, — Нанами облокотилась спиной на столешницу, сложив руки и приподняв брови. — Мертв был не я, а другой парень. Меня спасли.

      Нанами знала, что в Америке и на бывшей территории России велась война, знала и то, что однажды она может прийти в их мирный маленький городок. Увести на фронт Акито и даже Сенри, только-только начавшего делать успехи. Но все это было далеко. Настолько далеко, что не заходило дальше тревожных мыслей перед сном и редких полуночных снов, обрывающихся на самом жутком моменте. Однако один лишь взгляд на жуткое ранение человека, который сам был войной, напомнил ей о том, что, возможно, это будущее и для них уже не за горами.

— Кто? Нет, не важно, — ей было все равно, кто это сделал, даже если это был тот несносный человек, не запоминающий имена. — Что Вы намерены делать сейчас?

      Взгляд Нацухико скрестился с ее собственным. Казалось, в воздухе от напряжения сейчас полетят искры. Чайник давно закипел, однако никто не торопился разливать кипяток по чашкам. Секунды тянулись тягуче медленно, словно смола, но Нанами уже знала его ответ.

— Я хочу вернуться, — его голос звучал надтреснуто и грустно, однако он не смутился ни на секунду.

— Это невозможно, — Нанами отвернулась, закусив губу. Отчасти в этом была и ее вина.

— Почему?

— Вы причинили Микото-сан немало боли. Вы оставили ее одну, а сами отправились на исполнение своих эгоистичных целей. Вы бросили ее, но теперь она счастлива без Вас, — забыв Вас. Нанами было страшно произносить это вслух. Как если бы, сказав, она окончательно стерла бы Микото память об этом человеке. Так палачу в первый раз страшно опустить свой топор на шею своей жертвы.

— Я сделал это не из эгоизма. Это было компромиссом между мной и Айон. Нужен был мир без войны, но не подвергнутый Рестарту. Это было единственным выходом, — Нацухико сжал край стола в болезненном жесте. — Так я тогда думал.

— Но это было не так. Не важно в любом случае, — Нанами ощутила ледяной холод, расползающийся в груди. — Есть причина, по которой вам не повернуть все вспять, и это не рассуждения о мотивах Ваших поступков.

— И какова же она? — его напрягшееся лицо выбило у Нанами из легких остатки воздуха. Она не могла вымолвить ни слова, терзаемая тревожным взглядом острых серо-зелёных глаз. В голове промелькнула мысль, что они будут сниться ей в кошмарах вместо пустой улыбки Микото после того, как воспоминания были уничтожены.

      Лицо Нацухико вытянулось и побледнело еще больше, пока он в тяжком молчании смотрел на нее, задыхаясь:

— Ты же не сделала этого? … — Нанами было страшно взглянуть на него в этот момент. Она не испытывала вины за то, что сделала — Микото убила бы себя, если бы не подтертая память. Но видеть неверие, разделенное не до конца осознанным горем во взгляде этого человека было почему-то больнее в разы. - Нет. Ты не могла…

— Микото-сан Вас больше не помнит, — сорвалось с ее губ.

      Словно черная дыра повисла в столовой, засасывая в себя все звуки, цвета и сердце человека, пришедшего к ней в дом за надеждой. Но Нанами ничего не могла ему дать. Спустя долгие минуты растянувшегося на вечность молчания она решилась произнести:

— Айон могла бы стереть Вашу память тоже, чтобы вы могли начать жить за…

— Нет. Никогда, — его кулаки сжались, а зрачки затравленно заметались по озёрам радужек. Нанами понимала, о чем он думает, но способа вернуть Микото память не было. И отчего-то ей было так больно за них двоих — Нанами почти физически могла ощутить, как понимание того, что назад уже не повернуть, проникает в его вены, разъедая их, словно медленный яд.

— Она не помнит Вас. И никогда не вспомнит, — боже, как Нанами ненавидела себя за то, что собиралась сказать. — Но есть способ вернуть все обратно. Это всегда работает. За редким исключением.

      Нацухико резко поднял свой взгляд на нее. В нем таилась рвущая на части боль, грохот оружия и усталость, целые пепелища усталости, сжигавшие его дотла. Но в них была и вера, и надежда, и даже немного совсем детской наивности — Нанами могла бы разбить его сейчас, если бы захотела.

— Этот способ, — она сглотнула, сжав пальцы на рукаве блейзера, — создать новые воспоминания. Я дам вам адрес Микото-сан.

      Поднимая глаза, Нанами ожидала увидеть усмешку. Конечно, к тому все и велось, не следовало заблуждаться свитерами и ранами — какие-то люди не меняются, даже пройдя сквозь ад, и на эти долгие пугающие мгновения Нанами была уверена, что Нацухико — один из них. Сказав это, она отрезала себе пути к отступлению.
      Но он был поражен. Вздрогнув, Нанами осознала, что в чем-то они действительно сейчас были похожи. Оба искали подвох в словах друг друга — и не находили. Общая политика — честность, и, вспомнив беспомощную, потерянную в пространстве Микото, Нанами решила говорить до конца.

— Ты… — прошептал Нацухико, однако она его перебила.

— Но Вы должны поклясться всем, что у Вас есть: Вашей жизнью, честью, желанием борьбы в самых дальних уголках Вашей души. Если она примет Вас… — голос Нанами дрогнул. — Если она простит Вас, Вы никогда, никогда не оставите ее одну.

      Она повернулась и быстрым шагом вышла из кухни, на ходу ожесточенно потирая глаза. Найдя в спальне бумагу и карандаш, Нанами аккуратно написала адрес, который знала наизусть, и, сложив лист вчетверо, вернулась с ним обратно. Вложив его в руку Нацухико, она постаралась придать голосу как можно больше безразличия:

— Если в жизни Микото-сан Вы встретите вещи или людей, которых не понимаете, просто дайте ей объяснить это самой, — это было слишком похоже на напутствие. Как если бы она желала, чтобы у него все вышло. Чтобы у них все вышло. Вспомнив Сакую, Нанами поняла, что в этом случае не сможет извиниться перед ним никогда. А еще оставался Ицки с его протестом против того, что Микото стерли память, и таинственными словами о последнем подарке для любимой госпожи. Медленно закрутившиеся шестеренки событий не вызывали у Нанами ничего, кроме тревоги.

      Нацухико принял записку аккуратно, сдерживая себя от того, чтобы развернуть ее прямо перед ней. Он верил ей, и это болью отдалось у Нанами глубоко в сердце.

— Спасибо, — в одном этом слове Нанами ощутила миллионы эмоций: от скрытого нетерпения и горечи до надежды и истинной благодарности. В ответ она промолчала, не желая говорить слов сочувствия, которые у нее непременно вырвались бы. Ему нужно было не сочувствие, но помощь, и она ему уже помогла.

      Когда за ним закрылась входная дверь, Нанами подождала минуту, просто раскачиваясь с пятки на носок, а потом, решившись, все же вернулась в спальню, где снова взялась за затупившийся карандаш. Вскоре еще два письма были написаны.
      Дойдя до городской почты, стоявшей посреди улицы, густо заросшей ароматной сиренью, она опустила аккуратно сложенные листы в прорезь ящика. Одно из них было адресовано Сакуе. Нанами не знала, правильно она сейчас поступила или нет, но хотя бы сейчас, ради дорогой подруги, ей хотелось предупредить все варианты событий.

— Доброе утро, Ширануи, — знакомый голос заставил ее обернуться и улыбнуться Акито уголками губ. — Кому письма шлешь?

      Ему незачем было знать всего, но и лгать Нанами тоже не могла. Не сейчас, когда его лицо почти не хмурилось, освещенное спокойствием и уверенностью.

— Доброе утро, Шукури-сан. Просто хотела предупредить кое-кого. О надвигающейся буре.

***


      Сакуя был напряжен. Микото поняла это сразу как он развернул за завтраком небольшую записку, пришедшую по почте, — его брови резко сдвинулись к переносице, а руки напряглись, словно ему причинили сильную боль. Она успела мельком заметить аккуратные ровные иероглифы, но ни про то, о чем говорилось в письме, ни про отправителя так ничего и не узнала. Когда же Микото спросила, почему он так расстроен, получив его, Сакуя лишь натянуто улыбнулся и ответил:

— Просто пришло… слишком поздно, — он всегда знал, чем отвлечь ее от ненужных мыслей — переключить на другие.

      Хоть война велась и не в Японии, многие молодые парни уже уходили на фронт — пока что по своему собственному желанию. Так ушел их знакомый плотник Рё, бродячий художник, вечно стоявший со своими картинами возле рынка, несколько почтальонов — работать становилось попросту некому, и письма шли месяцами, теряясь на просторах страны, умирая в крохотных заброшенных отделениях. Быстрее было отправлять почтовых голубей, но не все имели такую возможность. Даже издалека война рушила весь их мир, хоть Микото и понимала, что имеет гораздо меньше прав жаловаться, чем те же добровольцы.
      Сегодня, теплым летним днем, они вместе с Сакуей отправились на рынок за покупками. Солнце, висящее в однотонном безоблачном небе, припекало, заставляя капли пота катиться под ворот кимоно, а мир перед глазами — дрожать в горячем мареве. Люди, словно в муравейнике, сновали то тут, то там, кричали, смеялись, ссорились, и Сакуя аккуратно придерживал ее за узорчатый рукав, чтобы она не потерялась. Может быть, Микото себе это и придумала, но он сегодня смотрел за ней особенно внимательно, не давая отлучиться даже на секундочку.
      Вскоре им пришлось искать нового продавца фруктов, потому что привычная для них лавка была закрыта, а окна крепко-накрепко заколочены. Пока Сакуя внутри одного магазинчика узнавал цены и проверял качество арбузов, постукивая их по полосатым спинкам, Микото стояла снаружи — внутри лавчонки было еще более душно. Изредка легкий ветерок обдувал ее алеющие, словно яблоки, щеки и покрытую бисеринками пота спину, принося наслаждение, но Микото ничем не показывала этого, оставаясь для людей с улицы красивой ледяной статуей. Однако, несмотря на то, что она выглядела непоколебимой, ей приходилось не лучше, чем им.
      Предоставленные сами себе, ее мысли снова побежали по кругу. Человек из сна. Кто он? Почему он там с ней? Почему они держатся за руки? Есть ли какая-то связь между ним и тем, что она не помнит некоторого времени, проведенного на Норне? Жив ли он? Мертв ли он? Каждый раз, когда она думала об этом, ее сердце сжимали тиски одиночества и невыносимой удушающей скорби. Кем же они тогда были друг другу?
      Бесполезно. Сколько бы она об этом ни думала, ответов она не узнает. Спросить бы Сакую, да чувствуется, что не расскажет. Он и так ей не говорит слишком многого. Дни бегут, но кажется, будто они становятся все дальше и дальше. Наверное, стоило все же отказать Сакуе, когда он просился пожить у нее. Но она тогда была так разбита, пусть и совсем не понимала, почему, что поддалась своему эгоизму и дала ему остаться.
      Блуждающий по толпе рассеянный взгляд Микото внезапно зацепился за знакомый по тысячам сновидений профиль: густые ресницы, прямой нос, тонкие губы. Человек смотрел прямо на нее, не мигая, глаза в глаза, и Микото задохнулась. Казалось, будто мир замедлил свой ход, будто в груди у нее взорвалась бомба обжигающей кислоты, будто во всей вселенной не осталось ничего, кроме них. Они вдвоем стояли под метеоритным дождем, сияющим над их головами и отражавшимся в море. Они не могли отвести друг от друга взгляда.
      Но когда Микото моргнула, наваждение рассеялось, а парень уже повернулся спиной. Она не могла крикнуть ему подождать ее — услышал бы Сакуя. А этого ей не хотелось — он и так бесконечно волнуется за нее. С грохотом отдающегося в ушах сердца Микото пошла за ним следом, лавируя среди прохожих, словно лодка посреди моря. Ее толкали, что-то кричали вслед, но Микото не обращала на это внимания. Ничего в жизни для нее не было сейчас важнее человека, которого она должна была догнать и расспросить. Теперь она знала — он существует, он не причудливая игра воображения и мимолетная фантазия. И он жив. Жив.
      Слезы вскипели в уголках ее глаз, застилая взор. Пошатываясь, она добрела до угла магазина со шляпками и оглянулась вокруг. Человека из ее сна уже давно и след простыл. Немудрено. Все же кимоно и гэта не предназначены для погонь за незнакомцами среди многолюдной толпы. Но, что более важно, Микото его видела. А значит, она его найдет.

— Микото! Микото, где ты?! — послышался неподалеку обеспокоенный срывающийся голос Сакуи. Заметив ее, он быстрым шагом направился к ней, прижимая к груди изрядно помятый в волнении пакет с апельсинами.

— Ты в порядке? — спросил он, даже не пытаясь скрыть озабоченность во взгляде. Мельком оглядев ее, он, видимо, пришел к выводу, что она не ранена, и немного расслабился.

— Конечно, я в порядке! — воскликнула Микото, пожалуй, даже чересчур громко. — Что могло случиться за пять минут?

      Сакуя внимательно посмотрел ей в глаза, и на миг показалось, будто его сила читать людские сердца и их будущее вернулась. Ведь ложь Микото была так очевидна. Закусив губу, она уже приготовилась к разоблачению, как вдруг парень отвел взгляд.

— Ты права… ничего, — рванувшись вперед, Сакуя крепко обнял ее, — просто… Стоило мне отвернуться на секунду, как ты ушла куда-то одна. Я жутко испугался.

— Сакуя, я не ребенок, — Микото попыталась произнести это как можно более мягко, уткнувшись ему в плечо, пахшее, словно чай и облака.

— Знаю, — тяжко вздохнул он, отпустив ее, и тут же, а противовес своим словам поинтересовался. — А почему ты ушла?

— Я… — правда застряла у Микото в горле, перекрывая дыхание. — Хотела посмотреть шляпы в витрине, — она указала пальцем на разнообразие прелестных дамских аксессуаров, выставленное за стеклом. Сакуя тоже посмотрел на витрину.

— Ты хочешь шляпку? Если хочешь, мы можем купить, — он повернулся к ней, но Микото только покачала головой и предложила ему поскорее вернуться домой.

      Она соврала своему другу детства. Она сделала это без особой нужды, просто поддавшись инстинктам, и только отдалила их берега еще сильнее. Но всем, о чем Микото могла думать, был незнакомец, воспламенивший её сердце и разум одним взглядом. Возможно, в этот раз им удастся не утонуть.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.