Пепел сгорающих звёзд +30

Гет — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчиной и женщиной
NORN 9 norn + nonetto

Основные персонажи:
Азума Нацухико, Кохару, Микото Куга, Сакуя Нидзё
Пэйринг:
Нацухико/Микото, Сакуя/Микото (односторонний)
Рейтинг:
PG-13
Жанры:
Романтика, Ангст, Психология, Hurt/comfort, AU, Дружба
Размер:
планируется Миди, написано 32 страницы, 5 частей
Статус:
в процессе

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Мы лежали в море звезд, взявшись за руки.

Посвящение:
Свету души моей Марине, которая стебется надо мной, потому что я пишу фанфики про натуралов, кек.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
АУ относительно плохого конца Нацухико. Произошла ошибка, и погиб не он, однако Микото по-прежнему не знает об этом. Ей стирают память и увозят в родовое поместье. Ей предстоит встретиться со своим забытым прошлым и решить, чего же она хочет в будущем.

2 Chapter. Belligerency

22 февраля 2016, 12:49
      Микото не понимала. С того самого знойного дня на городском рынке Сакуя, казалось, стал следить за ней еще внимательнее, даже если изначально это казалось невозможным. Она постоянно чувствовала, как его неусыпный взгляд следит за ней: когда читала полюбившиеся стихи на французском, когда составляла цветочные композиции, чтобы украсить дом, когда, аккуратно орудуя иглой, вышивала пейзаж на куске белоснежной ткани. Микото старалась показать, что ничего не случилось, все как обычно —, но на дне его глаз все более росло и крепло подозрение. Быть может, это или же то, как она измучила себя догадками, повлияло на то, что Микото почти полностью отказалась от еды — ни румяные бока яблок, ни искусно приготовленная рыба, ни рис не вызывали в ней больше аппетита.
      Вслед за недоеданием пришла бессонница — Микото могла пролежать в постели часами, вновь и вновь, словно старую пленку, перематывая в голове каждый момент встречи. Она и раньше чахла, потихоньку увядая, точно цветок без солнца, но сейчас под ее рукавами уже начали ощутимо прощупываться кости. Микото и рада бы была уснуть — не чтобы забыться, а чтобы снова увидеть сон, похожий на видение из далёкого прошлого —, но не могла. Ей оставалось лишь ворочаться, сминая простыни, слушать тонкий перезвон музыки ветра за окном и тайком пробираться по пустынным темным коридорам в библиотеку, и читать там часами, завернувшись в одеяло, поджав под себя босые ноги.
      Но она знала, что не продержится так долго. У человеческого тела есть пределы — грань, которую пересекать не следует. Она не помнила, кто сказал это ей, единственное ее воспоминание об этом моменте — обжигающее чувство на языке. Микото не терзала себя специально, она просто не могла спать, и Сакуя заметил это несколько дней спустя.

— Ты не будешь? — кивнул он на полную чашу риса и кусочки мойры на тарелке, настороженно сжимая в пальцах деревянные палочки. Когда Микото, не в силах ответить, лишь качнула головой, Сакуя нахмурился и отложил все в сторону, чтобы дотронуться до ее лба.

— Горячий, — выдохнул испуганно он и тут же организовал ей чай, термометр, таблетки и себя, как няньку, сидящего у постели больного. Микото не хватило духу сказать ему, что сама виновата в своем состоянии — любой иммунитет может быть подорван, если не есть и спать по три часа пять дней кряду.

      Микото была не права: он все еще любил ее. Она до сих пор была ему сестрой и подругой — достаточно было только взглянуть на то, как старательно он через каждые полчаса менял смоченное полотенце у нее на лбу, как обтирал пересохшие губы, стирал с висков пот. Сакуя вслушивался в ее тяжелое дыхание и, когда он утешительно бормотал ей, что все будет хорошо, его глаза блестели. Она хотела протянуть к нему руку, сказать спасибо, спросить, чем он так расстроен, ведь это обычный жар, пустяк, который забудется спустя недели две. Но тихий шепот его голоса, мягкие прикосновения рук и прохлада постели вскоре заставили ее забыться сном.
      Ей снилось все то же бескрайнее море с растворенными в нем звездами, шелест листвы, тепло летней ночи и рука в ее руке. Но теперь что-то неуловимо изменилось. Все вокруг было наполнено нетерпением — откуда-то доносился едва слышимый щебет птиц, а небо из своей первозданной черноты начало окрашиваться в предрассветную синь. Ресницы человека рядом с ней дрожали, словно он был готов с минуты на минуту очнуться. Его пальцы сжали ее ладонь чуточку сильнее. За секунду до того, как наступило утро, Микото открыла глаза.
      В полуночной темноте, озаренной только неярким светом лампы, Сакуя нависал над ней, заглядывая прямо в душу. Его глаза были полны боли и отчаяния, переплетённых вместе, как опасная горючая смесь. Запястья Микото были крепко, почти до хруста костей, сжаты в его руках.

— Что такое, Сакуя? — это заставило все ее инстинкты завопить, словно сирены о пожаре. Она должна была бежать, она должна была защитить себя! Привычно напрягшись, Микото с ужасом вспомнила, что в конце путешествия отдала свою силу Айон.

      Но, что важнее, она хотела использовать ее против Сакуи — ее единственного друга детства! Сакуи, который был с ней с детства, которого она поклялась защитить —, а теперь защита понадобилась ей самой? Она легко отгораживалась силовыми полями от Ицки, лезшего к ней со своими глупыми шуточками, от людей, направлявших на нее или друзей оружие. Но в Сакуе, милом и добром Сакуе, который и мухи не обидел с самого детства, что она увидела жуткого, от чего захотела защититься? Почему испугалась?

— Не говори это имя! Не зови его! — Сакую трясло, а его ладони были огненно горячими — словно в лихорадке, он почти кричал. — Он не заслуживает, чтобы ты произносила его имя так! — последние слова свои он произнес почти шепотом. — Он же бросил тебя…

— Какое имя? — Микото испуганно сглотнула горечь в горле, отмечая, как медленно безумие уходит из красивых ореховых глаз. — Сакуя? — он моргнул, словно не конца осознавая произошедшее, и поспешно разжал руки, отпрянув от нее. Как если бы ничего не произошло — брат у постели больной сестры. Но в то же время, его лицо, бывшее до этого открытым и ясным, внезапно оказалось запертым на сто заржавевших замков — и Микото поняла, что не дождется от него сегодня правды.

— Прости меня, прошу, — пробормотал он, отведя глаза в сторону. С его щек сразу же схлынули все краски, точно на полотне, съеденном растворителем. — Я не… контролировал себя. Сам не понимал, что делаю.

      Микото готова была простить его сотни миллионов раз, всегда столько, сколько потребуется, но она не была готова к тому, что Сакуя действительно совершит нечто, причинившее ей боль. Он ведь никогда не делал ничего, что могло хоть как-то навредить ей — только извинялся. В их редких детских ссорах всегда первый приходил мириться. И за Микото, и за себя. Машинально потерев ноющие, словно в огне, запястья, девушка несмело улыбнулась. Стараясь говорить как можно мягче, она ответила:

— Нет, ничего страшного. Мне не больно, — увидев, как разгладились морщинки на его лбу, Микото осторожно спросила: — А что за имя я говорила? Чье оно?

— Имя? — плечи Сакуи напряглись. — Какое имя? Ты молчала.

— Но ведь ты сам сказал… — от возмущения Микото даже дернулась, чтобы подняться с футона и указать на столь очевидную ложь. Но она забыла, как сильно ослабла, и потому неловко упала обратно, хрипло и прерывисто дыша. С такими слабыми трясущимися руками и ватными ногами она не могла вытянуть из друга правду.

— Я ничего не говорил, — глухо сказал Сакуя, отворачиваясь к двери и крепко сжимая ее ручку. — Тебе приснился плохой сон, Микото. Пожалуйста, отдохни.

      И вышел прочь, оставляя обессиленную Микото в одиночестве. Она пыталась вспомнить, о чем думала или что говорила во сне, но мысли, будто птицы с отсыревшими перьями, летели тяжело и неохотно, и вскоре она вновь провалилась в объятия Морфея.

***



      Наутро Микото, разлепив ресницы, узнала от служанки, что Сакуя отправился навестить свою семью, живущую неподалеку. Это было как раз вовремя — он и так появлялся у них изредка, словно гость и дальний родственник, но Микото подозревала, что он просто не хочет или не может с ней говорить. Однако сделать ничего не могла — слишком была слаба.
      Два дня Микото отпаивали куриным бульоном и сухарями, и в итоге она смогла пройтись по всему особняку без аномальной дрожи в коленях и пустынной сухости в горле, что уже стало существенным сдвигом. К концу недели она, преисполненная энергии, уже летала по комнатам в попытках утолить кипучую жажду деятельности. Казалось, будто внутри нее обосновался неутомимый источник энергии, взрывавшийся при малейшем движении, словно сверхновая. Пережив маленькую смерть, Микото была готова знать.
      Но пока что она даже не знала, как искать человека, виденного ею среди Вселенной, моря и нестерпимой рыночной духоты — она не знала даже его имени, не говоря уж о том, где он проживает, чем увлечен и как его найти. Все это заставляло ее тратить время на совершенно иные мелочи — например, на помощь стайке щебечущих служанок в уборке или на бодрые зарядки по утрам. Бездействие заставляло ее лезть на стенку от скуки и нетерпения —, но Микото абсолютно не имела понятия, с чего начать.
      Однажды, задумчиво протирая пыль на книжных полках комнаты Сакуи (которая, вообще-то, была гостевой, но все называли ее так, ведь с конца путешествия, ночи, когда Сакуя спал где-то в другом месте, можно было сосчитать по пальцам), Микото заметила уголок смятого белоснежного листа, торчащего из уголка энциклопедии. Будь Микото чуть поспокойнее, она бы не потянула за него, являя миру неаккуратный, корявый рисунок. Будь она той, какой была в начале полета на Норне, она бы даже не зашла в комнату парня. Но она зашла. И она увидела.

— Это… — едва слышно прошептала Микото, разбив хрустальную тишину. Ее охватило странное чувство дежавю, вернувшее назад былые солнечные деньки, проведенные на корабле: Сората, почему-то выглядящий недовольно, недоуменные лица ребят, смешки Рона и мирное спокойствие Сакуи.

- Чудище, — тихим звонким голосом Нанами.
— Это вообще человек? — ломкий, сильный тон Акито.
— Отдашь это мне? — густой баритон Рона.


      Отдать что? Почему они все говорят это? Что у нее в руках? Острый, царапнувший ее осколок воспоминания обрывался, его ребро начиналось там, где был предмет в ее руках — расплывчатое черное пятно. Нечеловеческим усилием мысли Микото вновь вернула себя в темную комнату с плотно закрытыми шторами и пыльными книгами повсюду. Она попыталась отдышаться, чувствуя, как полыхают легкие от нехватки кислорода. Словно, вспоминая прошлое, она забыла, как дышать.
      Разгладив помятый и испачканный рисунок, Микото внимательно вгляделась в него. На ее вкус, нарисовано было не так уж и плохо, в духе начинающего импрессиониста — молодой мужчина, сжимающий в руках… нечто, в форме и плаще. Плащ! Припомнив детали своего сна, Микото, волнуясь, сопоставила их с рисунком. Сомнений не оставалось — здесь был изображен действительно он. Но почему Сакуя хранил его в своей комнате? Он знал этого человека? Микото ведь ни разу и словом не обмолвилась о своих снах и встрече неделю назад.
      Надо было забрать портрет. Он мог пригодиться для поисков. Можно бы показывать его людям — наверняка кто-нибудь, да видел его в городе. А также нужно обойти с ним гостиницы. Подумав, Микото добавила в список таверны и бордели, надеясь, что заходить в эти грязные местечки не придется. Крепко сжав бумагу в руке, она пообещала себе ни на что не надеяться.

***



      Поиски были безрезультатны. Микото раздраженно почесала обгоревшие под солнцем плечи, всматриваясь в список тех мест, где мог бы побывать ее знакомец. Более половины из них уже были зачеркнуты. Оставались бордели… А, нет, еще одна более или менее приличная гостиница через дорогу. Микото подняла взгляд в небо, поморщившись, наблюдая, как солнце медленно, будто сонная муха, ползет по небосводу. Было душно, как перед грозой. Она попыталась обмахнуться листами в руках, но новый поток горячего воздуха не принес ей ни капли облегчения.
Даже начало не задалось. Первый же немолодой мужчина, которого она спросила, оказался пьянчужкой и попытался облапать ее, за что и получил — ладонь Микото все еще горела от хлесткой пощечины. Мельком взглянув на руки, она заметила еще не сошедшие синяки и тихо вздохнула.
       Сакуя должен был вернуться завтра с утра или же сегодня вечером, так что времени ей оставалось немного. Укрывшись от его строгого, чрезмерно заботливого взора, Микото почувствовала себя ребёнком, наконец дорвавшимся до долгожданной свободы, тюремным узником, глотнувшим свежего воздуха. Но если она ничего не сделает сегодня, то так и будет влачить свое существование в старом особняке, вышивая и составляя букеты. Как и прописали ей в качестве терапии. Как, все думали, ей будет лучше.
      Но пока успехов не наблюдалось. Все люди, которым она показывала рисунок, либо извинялись, либо недоуменно качали головой, либо хихикали. Находились и те, кто сердился и спрашивал, в какой дурацкий розыгрыш они втянуты. От таких Микото с негодованием отворачивалась, недовольно хмыкая — ну что за грубияны! Однако мест, куда она могла обратиться, становилось меньше и меньше.
      Прерывисто вздохнув, Микото устремила свой взгляд на невысокое здание отеля, располагавшегося прямо через дорогу. Простое и неприметное, словно коробка из серого камня, оно было ее последней надеждой. После нерешительного визита в одну из задымленных и промасленных таверн, в бордели идти не хотелось до жути. У нее все еще оставался здравый смысл и осознание собственной слабости. Без своей силы она была ничем. Хоть ее тело и было натренировано для того, чтобы как можно лучше и четче контролировать способность, но она все еще не могла бы выстоять против взрослого мужчины. И никто не пришел бы ее спасти.
      Сунув список в потайной кармашек на платье, Микото вошла в холл дешевой гостиницы. Внутри было неуютно: голый пол, пустые стены. Одинокий фикус печально чах в кадке в углу. Девушка за регистрационной стойкой листала какую-то газету, неспешно переворачивая страницы. На одной из них Микото заметила кричащие заголовки: посланник Мира — убийца? Что-то внутри Микото больно сжалось. Это означало, что один из ее товарищей, пусть и не самый близкий, до сих пор находился в опасности, следуя посмертной воле отца. Она аккуратно развернула портрет и, кашлянув, спросила:

— Прошу прощения за беспокойство, — служащая подняла сонные глаза, — у вас в гостинице не останавливался этот человек?

Лицо девушки напротив продемонстрировало целый спектр эмоций: от недоумения до смеха, а следом — вежливой отстраненности. Она облокотилась на другой бок и спокойно ответила:

— Нет, простите, этого… ммм, человека у нас не было, — она усмехнулась и прошептала про себя: — А если бы и был, мы бы такое запомнили.

Но Микото не услышала её последних слов, будучи погруженной в решение дилеммы в своей голове: идти или же нет? С одной стороны, она могла навсегда упустить шанс разыскать этого человека и никогда не узнать, что значат эти сны, а с другой… рисковать собой и своим телом ради мужчины, проводящего свободное время в борделях, как-то не хотелось. Выйдя из-под крыши отеля, Микото взглянула на небо — вдалеке, на горизонте, копились угрожающие черные тучи.

— Пойти домой или же… — пробормотала девушка, находясь в глубоких раздумьях, как вдруг непроизвольно выхватила взглядом вдалеке знакомый цвет волос. Но теперь на ней было не неудобное кимоно, а всего лишь простое летнее платье, и Микото быстро, почти бегом, устремилась в погоню, на ходу сунув рисунок в карман к списку.
Ее сердце пропускало удары от волнения, когда она завернула за поворот покосившегося деревянного здания магазина. Молодой мужчина со взглядом, повергшим ее в пучину звёзд, стоял прямо перед ней. Микото сначала даже не поняла, что произошло —, а когда поняла, то страх сковал ее в ледяные цепи. Он остановился, потому что заметил её слежку? Он принял ее за сумасшедшую? За сталкера? Внезапно это стало так важно — его мнение.

— Ты… — прохрипела она севшим голосом, не в силах оторвать глаз от тонких губ, застывших, как ледяной узор, в напряжении и слабой тени радости, перемешанной с нетерпением. Они попали в ее поле зрения, и Микото никак не могла заставить себя отвести от них взгляд.

— Я, — сказал он, и его голос застыл в ушах Микото раскаленным воском, оттиском ладони на застывшем цементе, ядерным взрывом на сетчатке глаза. Он был похож на нечто утраченное и вновь приобретенное, на приказ и мольбу о прощении, на святую книгу и чернейший грех. Это было выше ее сил — говорить с ним, когда каждое сказанное слово поднимало внутри нее такую бурю.

Они смотрели друг на друга, кажется, целую вечность, пока нарастающий шум дождя не разрушил молчание. Микото ощутила первую холодную каплю, упавшую на ее разгоряченные солнцем плечи, и поежилась.

— Почему ты ищешь меня? — это звучало, как раскат сильнейшего грома, и Микото вздрогнула, инстинктивно обнимая себя руками. Но тут же она одернула себя и, уперев руки в боки, ответила вопросом на вопрос:

— Кто ты? Как тебя зовут? — казалось, будто ее слова причинили ему немало боли — Микото не могла лишь понять, почему. Дождь забарабанил по крышам, по асфальту и улицам, прибивая горькую пыль к земле, но Микото не двигалась с места. Она должна была получить ответ. Она нуждалась в нем.

— Рон, — после долгого молчания ответил он.

— Врёшь, - он, похоже, ожидал, что Микото его раскусит, поэтому немедленно ответил по-иному:

— Даичи.

— Снова неправда, — констатировала хмурая девушка. — Что же, в этом изначально не было смысла, — разочарованная, она развернулась спиной и решительно зашагала к выходу из проулка. — Я ухожу.

— Стой, — он легко схватил ее за запястье, на что синяки отозвались тупой ноющей болью. Лицо Микото исказилось, и он взглянул вниз, тут же отпустив руку.

Его глаза потемнели на несколько оттенков, в них пророкотало гневное изумление.

— Кто это сделал?

— Я не буду ничего рассказывать такому варвару, как ты! — слова Микото отдались болью в ее голове. Как если бы она это говорила когда-то… Все пять чувств ее тела словно горели, воспламененные малейшим прикосновением к запястью.
Ее волосы и одежда давно вымокли, как и у человека напротив. Но никто из них, похоже, не собирался уходить. Неторопливо он снял с себя куртку и, подойдя ближе, — Микото поймала себя на том, что ей не хочется отстраниться — накинул на ее плечи. Он был так близко — ближе, чем во сне, ближе, чем во всех дневных и ночных фантазиях Микото о том, кем они могли бы друг другу быть.

— Просто… прочитай миф об Арктуре и Спике. Ты узнаешь достаточно много, — тихо сказал он ей на ухо, вдыхая запах ее волос. Ощущая его теплые ладони на плечах, губы у лица, дыхание на своей шее, сердце Микото, казалось, сошло с ума. Голова кружилась, как если бы она была пьяна, несуществующие воспоминания стучали, словно маленькие молотки, по вискам. Она не могла ничего вспомнить, но знала, что должна. Помнил не мозг —, а тело, запечатлевшее на себе чужое тепло.

— Нет! Отойди! Отойди! — этого было слишком много. Еще секунда, и ее голова взорвалась бы изнутри.

      Микото вырвалась из его объятий, отшатываясь к стене магазина. Ее руки тряслись, точно от жара, а все тело колотило в диком ознобе — словно гигантские волны новорожденного океана впервые разбились о скалистый берег. В груди у нее яростно били тамтамы, рассылая дрожь по всему телу, заставляя полыхать огонь там, где он касался ее. Куртка соскользнула с плеч Микото на землю, когда она, всхлипнув, развернулась и побежала прочь из переулка, не ведая карт и направлений.
      Она бежала мимо улочек, витрин, жилых домов и машин, прочь от страха, боли и неведения, которые вызывал в ней один лишь вид этого человека. Микото не могла понять, что в нем кажется ей таким знакомым, родным и близким. Ее память была материей, а этот парень — огромной дырой в ней, бездной, на краю которой она стояла в шаге от того, чтобы сорваться. Ее звала эта пустота, манила тьмой, клубящейся на дне пропасти, но Микото боялась падать. У нее не было крыльев. Ведь если бы она полетела, она никогда не смогла бы вернуться к прежнему. Пусть едва ли не взаперти, под постоянным пристальным надзором, но мирная жизнь рядом с Сакуей была дорога для неё — было бы больно потерять это, а в итоге не отыскать ничего.
      Но Микото уже запустила шестеренки механизма, солгав Сакуе на рыночной площади, и теперь для нее не было пути назад. Она бежала, не разбирая дороги, шлепая босоножками по грязным лужам, и в итоге забрела в район, неизвестный ей доселе. Незнакомые дома сгрудились вокруг Микото, словно угрожая раздавить, не оставив и косточек. Темное, заплывшее тучами небо продолжало извергать из себя ливень, к которому вскоре примешались грозные раскаты близившейся грозы. Ветер хлестал ее по голым плечам, ногам кидал в лицо мусор и сырую пыль.
      Забившись в какой-то темный проулок, она обхватила себя руками и положила голову на колени, пытаясь успокоиться. Все ее тело крупно дрожало от холода и пережитого шока. Микото могла проклинать себя, ненавидеть свою слабость перед его лицом, но поделать ничего не могла — сбитое дыхание прерывалось всхлипами даже против ее воли. Она не знала, сколько времени прорыдала в этом темном уголке — час ли, а может, и несколько минут. Дождь по-прежнему шелестел вокруг, скрывая остальные звуки, и она не заметила, как к ней приблизилась тень.
Очнулась она от забытья только когда капли внезапно перестали барабанить по ее телу, впитываясь в до последней нитки мокрое платье, прилипшие темными кляксами волосы. Мужской силуэт держал над ней зонтик, и, вглядевшись повнимательнее, Микото поспешила вытереть покрасневшие и распухшие глаза. Он был тем, перед кем слабость было не просто нельзя показывать — опасно.

— Не плачьте, госпожа, Великий Я уже здесь, чтобы уладить все ваши неприятности. И разрушить чей-то рай обетованный, — Ицки нагнулся и, улыбаясь уголками губ, подал Микото ладонь.
Примечания:
Когда вы скажете, что Сакуя ООС, просто вспомните его дикие вопли ОРЕ НО МОНОООО и срывание с Микото одежды.

Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.