aethetic

      Они оба уже давно играли в эту игру. Эллиот - в показное довольство; он бравировал, заигрывал и сверкал глазами. А Кью - в нелепое неведение; он касался, жег взглядом и благоговел перед знанием. Не то, чтобы у этой игры было название. Уж точно не такое нелепое, как любимая игра Марго. Они догадывались, что делали, догадывались, к чему это вело, но никогда не преступали границ. Ведь если не будет границ, то маленькая слабость может перерасти в нечто гораздо более масштабное, не так ли? Ничем другим, как игрой это нельзя было назвать.       Можно сказать, что Квентин был рассеянным, но когда дело касалось Вога, он становился чертовски наблюдательным. Он знал, когда тот зол, испуган или обеспокоен, но никогда не догадывался о том, когда тот лжет. Элиот врал искусно - почти так же как Марго, но Хэнсон была все же по-женски мудра. Такой бесхитростный человек как Колдуотер, такой прямолинейный и наивный - ему не была в новинку чужая ложь, но наблюдать за этими двумя было нечто сродни визуальному наслаждению.       Наблюдение строилось по принципу "пока я смотрю на тебя, ты смотришь в другую сторону" и наоборот. Они узнавали друг друга не так, как другие люди. Все их общение было словно один большой откат назад. "Я убил человека", "я лежал в психиатрической клинике" - было началом, было тем камнем, который запустил круги на воде. Эти большие сильные волны превращались в мелкую рябь - взгляды и прикосновения, а когда жидкость вновь становилась гладкой, были разговоры и падающих камней становилось все больше. Волны резонировали друг с другом - те же колебания происходили между ними. Никаких искр, никакого очевидного желания - до поры. Квентин действительно любил наблюдать. Он так же любил говорить, но обычно его темы было некому поддержать и замолкать приходилось раньше, чем основная мысль была раскрыта. Поэтому вечной серой лошадке с замашками кардинала оставалось только смотреть и подмечать, но от природы не особо умеющий раскладывать все по местам Колдуотер часто упускал главные детали из виду. С Элиотом он учился этому заново.       Его мимика. Первым, что увидел Кью, была долговязая фигура темноволосого парня, вальяжно развалившегося на парапете торца университета, словно бы говорившая "смотри, но не трогай, я наслаждаюсь собой, а тебе не позволено". Вог выпячивался - и мог это себе позволить, ведь скука действительно была его верным компаньоном. Что бы он ни делал, она сопровождала его, словно серая спутница и вся его поза была вычурной только лишь потому, что он бессовестно скучал. Квентин глядел на каждый жест - движение рук, щелчки длинных пальцев, быстрый поворот головы, трепетание длинных ресниц - и был бесконечно очарован, словно невербально выпрашивая у него "еще". Нет, он не хотел его в общепринятом смысле этого слова, он алкал чего-то гораздо более глубокого.       Его слова. Манера речи, которую использовал Элиот, не была ни ребяческой, ни высокопарной. Он вел себя как человек, уставший от жизни, в свои года пресытившийся и всезнающий. Кью повелся на это знание словно сорока на блестящий золотой перстень, чей ободок был украшен настоящими алмазами. Вог был его первым наставником, вышестоящей фигурой, которая была выше не столько ростом, сколько интеллектуальным багажом. Колдуотер был любопытным до магии, а Элиот - кладезем, полным информации. А как он говорил!.. Амброзия в уши, чистая услада для слуха. Дело было даже не в самом содержании, сколько в обертке. Голос, чьи дефиниции были так искусно подчеркнуты, а тембр так соблазнительно низок, он убаюкивал и искал успокоения глубоко-глубоко в душе слушающего. Он был настолько изящно прост, настолько коварно и искушающе насмешлив, что впервые услышав его, Квентин замер. А затем с изумлением прислушался, да так и не смог перестать.       Его лицо. О, оно не было живым, но не было и "каменным ваянием искусного греческого мастера". Смазливое, выхолощенное, жеманное. В общем. Но тот, кто ценит детали, стал бы очарован им. Как притягивает взгляд пламя своей неподвижностью в движении, так притягивало это лицо в совершенно обратном смысле. Элиот держал его в узде всегда, если это не касалось близкого человека. Когда он смотрел на Марго, когда говорил с ней, его глаза светлели, будто он глядел на солнце. Когда смотрел на Квентина - они темнели так, словно он вошел в темную комнату. В этом было что-то завораживающе привлекательное и Кью, будь он более поэтичен и находчив, сравнил бы свои чувства с чистым восторгом от подтверждения очевидной гипотезы, но он не был, поэтому просто чувствовал. Иногда лучше не расшифровывать то, что дано - становится совсем не интересно.       Его руки. Квентин не был из тех помешанных на чужих длинных пальцах или ловких ладонях пианистов - он часто смотрел на ютубе видео фокусников, обращая внимание именно на движение рук и они так ему приелись, что наблюдать за чьими-то еще было сущим наказанием. Но Элиот и здесь умудрился не поместиться в рамки, ведь каждое его слово было подкреплено движением кисти, а каждый взгляд обозначался касанием. У него были пальцы средней длины - костлявые, с аккуратно подрезанными ногтями, всегда чистыми и сверкающими на солнце, а белая кожа матово блестела на костяшках. Кью не был фетишистом, но что-то было в этих руках - узких девчачьих ладонях и выступающих венах на запястье - нечто сковывающее и интимное, будто он листал не книгу, а занимался куда более личным делом. Колдуотер краснел и отворачивался, а Элиот, конечно, знал, пользуясь этим бессовестно и безостановочно.       Каждый их разговор был вызовом и провокацией. Каждое "чем я могу помочь, любезный сэр?", "мне нужно украсть его на пару минут.. А может и не на пару" или "Квентин" было стопроцентным попаданием в голову.       Вог был константой. Все вокруг в жизни Кью изменялось или рушилось, утекало и трещало по швам, а этот человек - и сам изломанный и кривой – стоял, будто ни в чем не бывало, будто ему не стоит никакого труда латать швы, заделывать дыры и закручивать болты чужой реальности.       Порой Квентин заставал его одиноко сидящим на крыльце их дома с тлеющей сигаретой в пальцах. Элиот потрясающе уместно курил. Просто невозможно пускать дым в лицо человеку, который при этом испытывает что-то сродни "продолжай, ты делаешь это так совершенно, что кашлять из-за смога кажется мне правильным". Он садился рядом и молчал, глядя туда же, куда смотрел его компаньон. Им незачем было разговаривать, иначе снова бы начались подначки и томное движение острого частокола ресниц по высоким скулам.       Когда Колдуотер вынимал из пальцев Вога не истлевшую сигарету и делал затяжку, тот с интересом косился на него одним глазом. В первый раз он хохотал до колик, когда Кью, подавившись дымом, едва не прожег себе дырку в руке, зажав окурок в ладони. Отведя его обратно в дом и усадив на диван, он, улыбаясь, протягивал очередной цветной зубодробительный коктейль и оставлял его - пьяного и почти спокойного - на диване просыпать очередной учебный день. После Квентин напускался на него с видом брошенной девственницы и Элиот действительно не мог устоять против этого взгляда - он готовил ему. Еще одна негласная общая традиция. Вог не извиняется - он готовит. Но даже после этого не извиняется.       Они были чем-то очевидно запретным, безумно опасным и далеко не романтичным. Тут не было места отношениям, не было места любви или чувству сродни ей. В конце концов, Квентин был слишком занудой, а Элиот - слишком сообразительным, чтобы даже попытаться. Но было место чему-то большему - совершенно точно гораздо более всеобъемлющему. У них была игра. Глобальная игра в поддавки.

И когда-то сделает шаг за черту, тогда станет ясным, насколько далеко она зашла.

Правда?