Metamorphoses

Ньют никогда не интересовался тем, какие чувства испытывает человек, входя в дрифт. Может быть совсем немного. Он не проходил тестов и не искал совместимости с кем-либо. Он был цельным с самого начала - со своими тараканами, увлечениями и толикой одержимости разнообразными ужасами. Герман никогда не одобрял его поведения, стремясь высказать свое недовольство, брызжа слюной и выстукивая рваный ритм резиновым наболдашником резной трости, чей звук Гайзлеру опостылел уже через несколько часов после знакомства с коллегой. Но было кое-что, что интересовало Ньюта. Можно ли было связаться так с кайдзю? Теория о том, что они - лишь клоны, имеющие общую нейросеть, росла как на дрожжах, но подтвердить ее было не чем, кроме косвенных доказательств их биологической природы. - Не мели чепухи, Ньютон! Ты прекрасно знаешь, эта абсурдная гипотеза не доведет тебя до добра! Лучше следи за их активностью, глупый мальчишка. Герман был неплохим, хоть и шипастым, как ехидна - Ньют обожал задирать его, мельтеша перед глазами, то и дело дергая за галстук, испытывая чужой перфекционизм на прочность, раскидывая свои вещи то тут, то там. Физик и биолог, теоретик и практик - они будто находились в разных плоскостях, но Гайзлера это не смущало. Герман скрипел зубами, кричал, а его щеки забавно трепетали, когда он очень злился. Ньют записывал наблюдения в блокнот, разрабатывал планы как достать соседа по лаборатории и прятал шоколадное печенье, к которому воспылал нежной любовью Готтлиб. Ньютон действительно любил то, чем занимался здесь. Он ненавидел верфь за ее холодные бункерообразные помещения, отсуствие настоящего живого солнечного света и совершенно ужасные ангары. Наверное самый далекий человек от машиностроения, Гайзлер порой забегал туда, чтобы найти маршалла Пентекоста и застывал на пару секунд, разглядывая железных исполинов, над которыми трудились день и ночь техники. Его свист отскакивал от стен и несся куда-то вверх, под теряющийся в темноте потолок. Егеря были по-своему красивыми и хоть в принципе их работы Ньют разбирался поверхностно, но антропопоморфные махины с литыми блестящими боками и цветными железными вставками восхищали его только со стороны. Влезть в одну из этих адовых штук он бы не согласился, даже если бы от этого решения зависела целая Новая Зеландия. Впрочим, шутить по этому поводу было чревато, потому что от работы программы "Егерь" зависела не только Зеландия. Когда дрифт стал необходимым экспериментом для достижения определенных результатов, Ньют не сомневался ни секунды. Нацепив на нос очки и включив диктофон, он пихнул его в нагрудный карман и шагнул ближе к капсуле, в которой находился мозг кайдзю - единственный досконально не изученный им орган. Его голос дрожал когда пришлось рассказывать тишине о своих дальнейших планах. Кто любит разговаривать с самим собой? Это напрягает, это действительно странно. Странее даже, чем копаться в требухе десятитонного монстра с видом ребенка, разворачивающего свой подарок на Рождество. - Сейчас я попытаюсь войти в дрифт с частью мозга кайдзю, чтобы подтвердить то, о чем записано в моем блоконте (Герман, ты имеешь представление о его местонахождении - я знаю, что ты читал его, подлый трус, ты даже жрал свое чертово печенье над ним!). И если я окажусь прав и не умру, знай, Герман "ха-ха, я был прав, утрись своей огромной доской", если же, - тут Гайзлер вздохнул, присоединяя последний кабель, - я умру, то знай, Герман "это все произошло по твоей вине, а я все равно был прав" - ведь никто не узнает, если я не был, не так ли? Он схватил налобный нейроредуктор и, потерев затылок, хотел было добавить что-то более существенное на всякий случай, но решил, что быть посмертно отруганным за чтение чужих секретных записей будет очень эпично и в его стиле. Всегда уходить красиво - его фишка, да-а-а. Холодные намагниченные присоски с негромким шорохом прошлись по его голове и тонкий ободок умостился прямо на лбу. Заерзав и поморщившись, Ньютон хрустнул пальцами в старом полузабытом жесте: - Поехали. Щелчок - яркая вспышка. Его дыхание в ушах сменилось рычанием огромного монстра, парящего над Манхеттеном. Затем полуразрушенный город - среди обломков вывеска на японском "добро пожаловать в Токио". Маленький мальчишка, исчезающий в пасти, за секунду перемолотый острыми зубами, переваренный в токсичном соке. Солдат в его лапах, смятый беспомощной изломанной кляксой, выброшенной без надобности на дно океана. Почти затонувшая железная махина, делающая последние свои шаги к берегу. Разрушение, смерть, хаос. Безразличие. Ньютон проживает одну бесполезную жизнь за другой - он испытывает адскую боль и кричит, взмахивая тяжелыми лапами, он агонизирует под каждым лезвием, выгибая длинную шею, в которую впивается железная рука, он со всей возможной силой ударяет по противнику, но получает огненный залп прямо в распахнутую пасть. Пламя сжигает его изнутри и Ньют умирает. Он умирает тысячи, десятки тысяч раз - но убивает несоизмеримо больше. Есть цель - есть приказ. Он - солдат, бесполезное животное, ведомое интстинктом, компьютеризировавшее разум, подчиненное воле высших существ. Непобедимый сильнейший воин - единственный, клонированный, использованный, мертвый. Первородный исчез так давно, так непоправимо давно и каждый монстр, знающий об этом, раскурочивая чужие бастионы, делает это во имя первого - отчасти. Их огромный защищенный мозг знает, зачем они есть и зачем они были, кто их вождь и кто их хозяин. И это отнюдь не одно существо. Ньют чувствует, как сжимает лапой горло одного из них - в прямом неподчинении приказу - мечтая искромсать тщедушное вытянутое тело и распять ради Высшего, но стоит только коснуться гладкой струящейся кожи - его прошибает невыносимой болью и, вопя, он падает замертво. Как только голова кайдзю касается дна каменной расселины, когда он испускает свой последний неслышный в воде стон, Ньют, хватая воздух широко распахнутым ртом, кричит во всю мощь легких, отталкивая чужие заботливые руки и до чертиков пугая склонившегося над ним Германа: - Нет-нет-нет, стой, стой, кому говорю! Я был прав! Я был, - задыхаясь, Гайзлер, вытирает кровь, скопившуюся над верхней губой, слизывает излишки из уголков и сжимается в комок, - господи, господи, как же мы ошибались! Герман молча хватает его за руки, поднимает и сажает на стул. Сколько силы в тщедушном тонкокстном теле ученого, приложенной к тому, чтобы коллега сидел ровно. Готтлиб всучает трясущемуся изможденному биологу стакан со скотчем и выдает то, что ожидалось: - Ты такой идиот, Ньютон. Тот смотрит на него больными глазами - лопнувшие сосуды превращают белок его глаз в алое месиво - и усмехается трепещущим ртом. Вокруг все пестрит красным словно в старом шуттере, когда стрелок на последнем издыхании прячется от пуль за разбитым мусорным баком. Он слышит бой своего сердца в ушах и крепче сжимает стакан, делая глоток. Зубы в тишине лаборатории громко стучат о тонкую кайму: - Зови маршалла. У меня новости.

***

Бой кончился в пользу человечества. Кайдзю побеждены и освобожденные от их гнета страны праздновали эту победу. Запертый в стенах своей лаборатории, наедине с умершим мозгом и медленно разлагающимися частями их тел, Ньют прятал трясущиеся руки в разорванную куртку. Он помнил смрадное дыхание одного из тех монстров на своем лице, мерцающие в полутьме языки-антенны, ощупывающие сверху донизу, сканирующие, теплые. Помнит глаза, внимательно наблюдающие за ним - ясные и неоново-голубые, как фосфорицирующие чернила на листке с меткой Ганнибала. Морда кайдзю была в полуметре от него - нелепая и непомерно большая. Раскрытая пасть готовилась сожрать добычу - человека, посмевшего посягнуть на знания высшей расы. А потом чудище отступило. Ньютон никому не говорил об этом и никогда не скажет. Маршалл Петокоста считал, что он скрылся в бункере во время нападения? Замечательно. Ведь так и было. - Эй, ты почему здесь сидишь? Все празднуют, - слегка подвыпивший, но все еще серьезный Герман с тростью на перевес шагнул в лабораторию и, прижав трость к полу, облокотился на нее всем своим весом, внимательно наблюдая за вдрогнувшим Гайзлером из-под дужек роговых очков, - не думал, что ты можешь упустить шанс напиться. - И тебе привет, дружище, - ухмыльнувшись, доктор поднялся, суетливо стряхивая с рукавов пыль (нда, куртку было не спасти) - как раз собирался двинуться в ту сторону, знаешь. Спасибо, что напомнил. Ньютон по большой дуге обошел коллегу и скрылся за разъехавшимися с глухим металлическим лязгом дверьми. Он никому не скажет, что кайдзю принял его за своего, отступив, так же, как не скажет о яростном желании стиснуть горло Готтлиба в своих руках и перегрызть глотку, сомкнув мощные челюсти прямо на адамовом яблоке.