Если бы он знал.

      У Юнги тонкие запястья, хрупкие пальцы, ноги стройные, а кожа бархатная, белая, сахарная. Юнги как фарфоровый, со своими глазами-бусинами, тёмными, хитрыми, подведёнными тенями ресниц. На щеках румянец от возбуждения и взгляд томный, топящий, розовые искусанные губы влажно блестят в скудном освещении. У Намджуна дух захватывает, хочется сжать до хруста такого хрупкого и миниатюрного друга и прижать к себе. Глаза слезятся от сигаретного дыма, на экране очередная сцена расчленёнки, но Юнги смотрит внимательно и сосредоточенно, иногда прикрывая глаза и вздыхая испуганно, вытянувшись в струну, закусывая губы, мокро облизывая. У Намджуна голова кругом. На экране титры и Юнги откидывается расслабленно, не рассчитав, прикладывается головой о коленку Намджуна и воет болезненно: - Айааайй Какой ты твёрдый, - он морщится и потирает затылок.- Намджун, а что у нас пожрать? Он поднимается, опираясь, хрупкой ладонью, на бедро Намджуна, разрывая его мозг фейерверками, потягивается, оголяя белый живот, и отправляется на кухню, почёсывая аккуратную ягодицу. Намджун выдыхает и хоронит лицо в ладонях. Мычит что-то про "Хоспадиблять, я так долго не протяну" и вялой, спотыкающейся походкой крадётся в ванную комнату.       Они живут вместе уже два года и ровно один год и три месяца Намджуна клинит, до мурашек, до дрожи в пальцах... Когда Юнги разгуливает (хоть в их квартирке и разгуляться-то особо негде) в одних боксерах, на расстоянии вытянутой руки, такой стройный и сияющих в свете утреннего солнца, Намджуну хочется провалиться сквозь кровать, пол, и ещё пять этажей и похоронить себя заживо. Когда Юнги сосредоточенно решает задачи или переписывает конспект, с лицом, словно высеченным из мрамора, глаза блестят, отражая свет настольной лампы, тонкая ручка подпирает острую скулу, Намджуну хочется подойти, схватить его лицо ладонями и зацеловать до красных щёк и мурашек по позвоночнику.       Есть работа, учёба и друзья и это немало спасает Намджуна от пропасти, если бы он мог, то сбежал бы на край света, похоронив глубоко в сердце эту фарфоровую куколку с нежно-зелёными волосами и надменной рожей. И Джун не знает даже, что в отношении Мина можно, а что нельзя, иногда он сам на него вешается (особенно, когда выпьет изрядно), а иногда, в наглую, притаскивает на ночь разукрашенную девицу и просит Намджуна "по-братски" погулять часик. Просить он умеет... Сводит бровки, дует розовые губки, морщит носик. В такие моменты с трудом верится, что это создание может кого-то вдалбливать в матрас, его самого валить и трахать. Но вот дрочить по вечерам Джуну никто не запрещал, что он и делает с печальной регулярностью, этот мелкий доведёт кого хочешь до ручки... До правой, а иногда до левой... *** Намджун просыпается от того, что на него падает что-то тяжёлое, утро слепит яркими лучами сквозь тонкие занавески, а Юнги, что упал на него, светится в этих лучах как ангел. Глаза смотрят выжидающе, розовый язычок пробегает между губ, заставляя их влажно блестеть, тонкие руки чинно сложены на груди у друга. - Джууунаа, доброе утро... Юнги ёрзает, трётся своим бедром о пах парня, а у Намджуна всё вскипает внизу, и от низкого, прокуренного голоса, и от этих телодвижений. - Намджун, давай... Намджун давай уже! - в лицо прилетает что-то большое и мягкое и больно ударяет по носу. - Твою мать, вставай! Веки разлепляются с большим трудом, Юнги стоит рядом в угрожающей позе, его лицо нависло на Джуновым, глаза хитро косятся куда-то пониже живота, а в руках его огромная подушка: - Что за муза посетила тебя под утро? М? Намджун следит за его взглядом и смущённо подскакивает: - Иди на хрен! - он неловко прикрывается простынёй и убегает в ванную, слушая громкий гогот за спиной. Дверь спальни закрывается, а Юнги замолкает, закусывает губу, вздыхает шумно и криво ухмыляется: - Придурок...       Джун бьётся лбом о холодный кафель, одновременно сбрасывая напряжение правой рукой, бормочет низко, утробно "Мин Юнги, теперь и по утрам, гореть тебе в Аду, гадёныш...", спускает, зажимая рот рукой, и снова стукается о стену "Не протяну..."