Очнись, ты нужен нам!

В приподнятом настроении ребята подошли к двери. Дон негромко откашлялся и постучал. Из комнаты послышался мягкий голос: — Входите, дети мои. И вы, мисс О’нил, — добавил учитель, когда девушка замешкалась на пороге. — Сенсей, так Лео был у вас? Вы с ним пого… Ээ… Вы ему объяснили, что… Ну… — Донни все же запутался в собственных словах и замолчал. Он только надеялся, что мастер поймет, что хотел сказать умный, но очень растерянный подросток. — Нет, я ничего ему не говорил, — спокойно ответил Сплинтер, едва заметно улыбаясь и открывая, наконец, глаза. Он сидел лицом к вошедшим в позе для медитации, и было логично предположить, чем он здесь занимался со старшим сыном. — Значит, вы медитировали? — уточнила Эйприл, садясь на колени рядом с ребятами. Сидение в нужной позе ей все еще не давалось, в отличие от постоянно использующих ее мутантов. — Нет, — кратко ответил учитель, заметно теряя свой благодушный настрой и пропуская на лицо грусть, — Видимо, медитации доставляют Леонардо неприятные ощущения. Они вызывают в его памяти то, что он хотел бы забыть. — Но… Что тогда вы здесь делали? — запутался Раф, прикидывая, чем еще можно заниматься в комнате учителя, если не разговорами и медитацией. Кроме того, некоторые занятия сейчас запрещены Лео из-за общего плохого самочувствия, так что круг возможных дел сильно сужается. — Микеланджело, рядом с тобой на тумбочке лежит то, что Леонардо отдал мне прямо перед уходом. Пожалуйста, прочтите это вслух. Черепашка завертел головой и тут же обнаружил исписанный лист бумаги. Не веря своим глазам, Майки протянул руку и уставился на неровные, торопливые буквы, написанные рукой его немого брата. Черепашка поднял глаза на учителя, словно стремясь убедиться в том, что это не ошибка, что все происходящее — реальность. — Лео… это написал… Лео? — дрожащим голосом спросил Майки. Сейчас от ответа мастера зависело все его существование, потому что… Потому что это он вчера ночью попытался помочь брату. Неужели получилось? Неужели правда получилось? Ответом стал небольшой кивок и удивительная теплота в глазах крыса. Младший из черепашек зажмурился. Ему было так… тепло и счастливо от одного только факта, что Лео сам решил преодолеть барьер болезни, что он взял в руки ручку и, наверное, долго думал, что написать. Он не хочет молчать, и это — самое важное. — Дай посмотреть! — нетерпеливо воскликнул Раф, подскакивая с места и в мгновение ока появляясь за спиной Майки, — Чего ты ждешь, читай вслух! Глубоко вздохнув, Микеланджело сглотнул комок в горле и осипшим голосом начал читать, не торопясь и разбираясь в прыгающих перед глазами буквах. На мгновение в его голове даже всплыла утренняя записка. Могла ли она тоже оказать влияние на решение Лео? Она писалась наспех и, как обычно, бездумно, в слабой надежде подбодрить. А это… письмо? Как чувствовал себя Лео, когда писал его? О чем он думал? «Я думаю, что вы все равно захотите услышать это, сенсей. Кроме того, ребята спрашивали меня об этом еще сразу после того случая, если его можно так назвать. После того, как меня забрали, я очнулся уже в той комнате. Я честно не знаю, как об этом рассказывать. Это была белая и вся металлическая комната, в которой было очень тихо. При этом я не мог пошевелиться и не чувствовал тела, поэтому не знаю даже, было там холодно или нет. Но это ведь неважно, так? Потом пришли люди Шред в белых халатах. Они тоже молчали все время, пока устанавливали какие-то приборы. Я видел только капельницу и какую-то белую доску, как рентген или типа того. Не знаю. Но думаю, было еще что-то за моей спиной, чего я не мог увидеть. А спустя какое-то время я начал терять сознание и меня тошнило. В следующий раз я очнулся уже после… после бойни, которую устроил. Но ее я тоже помню, как-то отрывками или словно в тумане. И мне правда очень жаль. Я знаю, что этого мало, но у меня просто не получится написать больше. Я не могу… Простите, сенсей. Если я еще заслуживаю В общем, это все.» Как только Майки закончил, установилось молчание. Никто не хотел прерывать его. Наконец, Рафаэль пошевелился и, нагнувшись, вытянул из рук младшего бумажку. Буркнув что-то вроде «я хочу еще раз перечитать», он покинул комнату мастера и в два прыжка оказался у порога своей «берлоги». Раф не мог отделаться от ощущения, что очень, слишком многое осталось «за кадром». Он всмотрелся в резкие линии букв на забранном у брата листке. Было много мелочей, за которые цеплялся взгляд. Например, начало. С каких пор всегда вежливый Леонардо не использует приветствие? Особенно для учителя, которого безмерно уважал и любил. Но от факта не спрячешься: тон предложения, с которого начинает свое послание Лео, кажется грубым и раздраженным, слишком несдержанным. Затем… «Тот случай». Судя по буквам, брат очень долго не мог найти слово для описания произошедшего. Хотя это ни капли не странно, но… Какие еще варианты рассматривал в своей голове Лео, непонятно с чего вообще решивший описать события трехдневной давности? Как он называет их внутри? Перед словом «забрали» он тоже явно посомневался. Раф хмыкнул, невесело припоминая сцену похищения. Да, это никак иначе и не назовешь. Но все же, если отодвинуть в сторону ужасное чувство вины… «Меня похитили» — звучит, как из послания принцессы, «украли» — невесты. Прикусив губу, чтобы не рассмеяться, Раф оптимистично подумал, что Лео все еще волнует, как будет выглядеть его сообщение при прочтении. Это же хорошо, да? Затем Лео упоминает «ту комнату», при этом Раф абсолютно уверен, что никогда прежде никто из них в ней не был. Скорее всего, Лео и сам не заметил оговорки. Может ли это значить, что он очень часто вспоминает о ней? Настолько часто, что она стала восприниматься, как нечто обычное и повседневное. Но почему Лео упоминает холод? О чем он думал, когда лежал, беспомощный и обездвиженный, в незнакомом и… Как там написано?.. «очень тихом» месте? Ему наверняка было очень страшно и плохо. Уж Раф-то помнит, как приходил в себя после похищения киборгами и как ему было хреново. Только ему не делали анестезию на все тело. Да и обстановка была другой… Но все равно тогда еще не опытному ниндзя было очень страшно. И Лео тоже было страшно. А следующий момент заставляет Рафа особенно сильно нахмуриться и подняться с гамака, чтобы начать мерить шагами захламленную комнату. Этот вопрос сверлит мозг черепашки с упорством придурочного соседа: почему Лео не смог написать имя Шреддера? Что ему помешало? Страх? Остаточный гипноз? Или, может, просто нежелание упоминать заклятого врага в письме отцу? Кто знает… Но это беспокоит Рафаэля, очень беспокоит. Насколько же сильно должна была пострадать гордость Лео, если он наплевал на то, что его могут посчитать за труса? «Аргх!» — мутант врезал кулаком по груше, разрешение на которую получил буквально месяц назад. Он уже не мог. Разбираться в душевном состоянии того, с кем собачился — а иначе и не скажешь — большую часть жизни, оказалось очень мутным, неприятным и тягостным делом. Раф больше не хотел лезть в душу брата, с которым у него не было почти ничего общего. Это стало слишком сложно, особенно из-за так и не исчезнувшего до конца чувства вины. Рафаэль уже почти вышел из комнаты, но остановился перед дверью. «Что я делаю?» — мелькнуло у него в голове, когда он вернулся и снова сел на гамак, опять опустив глаза на письмо. «Это же… первые слова Лео после того случая. Разве я могу не обратить на них внимание? Разве я могу поступить с ними так, как поступал со всеми его словами раньше?» Он продолжал терзаться, но его не покидала мысль о мучениях Лео. Сейчас ведь у него есть возможность попытаться узнать брата так, как он знает их всех. Так. Похоже, Лео снова засомневался перед тем, как назвать сражение «бойней». Рафаэль фыркнул. Похоже, мечник по-прежнему считает, что всегда будет побеждать в спаррингах, поэтому винит себя в том, что не оставил брату шансов. Но, вообще-то, это было не так. Сейчас, когда у Рафа появилось много времени для обдумывания, он вспоминает, что движения лидера были немного неловкими и словно тормознутыми. «Точно… Он же пишет, что на нем использовали анестезию, а действие лекарств не проходит от гипноза,» — сумел логически обосновать этот нонсенс Раф, краем уха слыша, как Майки зовет его обедать. На краткий миг ему захотелось отложить на время анализ письма, но Раф тут же выбил эту мысль из своей головы. Как будто Лео может хоть на минуту отложить свои терзания! В общем, если бы Раф не был ранен в предыдущей драке, у него были бы как никогда большие шансы выиграть у Лео. Увы, сам Лео этого почему-то не понимает. Или не хочет понимать? Здесь нет вины старшего, только… Даже если ткнуть его лицом в эту простую истину, он ее не воспримет. С другой стороны, а знает ли Лео, что это он толкнул брата навстречу мечу футклановца? Вздрогнув, Рафи помотал головой. Он очень надеялся, что брат не в курсе, и не собирался заговаривать с ним на эту тему. В конце концов, с порезом Раф еще мог драться, а вот заснувший стал бы большой проблемой и обузой для лидера. Это было правильное решение… для самого Лео. Не для его семьи. «А ведь он эгоист,» — внезапно подумал Рафаэль, криво усмехаясь от такой мысли, — «Он знает, насколько это тяжело — переживать за членов семьи, а я осознал это только сегодня. И он предпочитает сделать все, чтобы не испытывать этого чувства. Блин, почему-то я ощущаю себя идиотом, раз догадался только сейчас. И я понял, что Лео, боясь этого чувства, предпочитает, чтобы его испытывали мы. Эгоистично.» Страдать от ран и боли — это легче, намного легче, чем понимать, как мало ты можешь сделать для дорогого тебе существа. Когда Лео был в плену, когда у них еще не было плана, когда Раф задумывался о масштабе стоящей перед ними задачи — это было очень тяжело, словно душа кровоточила вместе с раной на пластроне. А Леонардо было бы вдвойне тяжелее. Ведь он — Бесстрашный Лидер, ха. Почему-то сейчас данное им самим прозвище показалось Рафу несусветной глупостью. Потому что этого чувства нельзя не бояться. Сообразив, что снова отвлекся, Раф прочитал еще несколько предложений, одновременно пытаясь прекратить думать над всплывшим из ниоткуда вопросом: «А что Лео думает о своем решении теперь? Жалеет ли он о своем эгоизме, толкнувшем его встать на пути дротика?» Несколько следующих строчек прошли практически мимо сознания Рафаэля, потому что он не обнаружил в них ничего нового для себя. Лео всегда извинялся за то, в чем не был виноват. И за то, в чем виноват, тоже извинялся. А самое странное — это то, что нормально просить прощения мечник так и не научился. Хех. И даже тщательно замаранные слова «Если я еще заслуживаю», которые Рафу пришлось разбирать почти минуту, не особо его задели. В конце концов, самооценка у их лидера зашкалила на минус пятидесяти из ста возможных. Однако… При таком настрое на выздоровление можно даже не надеяться. Ну, на психическое, в смысле. Да и на окончательное физическое тоже. Немота, как говорил Дон Эйприл, это последствия того, что участок мозга Лео, отвечающий за речь, по некоторым причинам оказался заблокирован. И это не физическое повреждение, на самом деле. Поэтому для того, чтобы Леонардо снова заговорил, ему нужно сломать этот блок. «А каким образом — кто его знает?» — пожал тогда плечами их гений, как-то особенно беззащитно опуская голову, — «Великие ученые и психологи всего мира все еще не раскрыли тайны человеческого мозга. Не думаю, что мне удастся сделать то, что не получилось у них, особенно в краткие сроки. И я…» В тот момент Дон не закончил фразу. Но Раф приблизительно понимал, что хотел сказать этот осторожный черепашка. Ведь Рафаэль тоже очень боялся совершить ошибку. Надави на Лео чуть сильнее, скажи неосторожное слово, сделай что-то, что брат может неправильно понять, — и повреждения могут стать необратимыми. А еще Рафаэль опасался того, насколько сильно самурайские кодексы повлияли на психику его старшего брата. Нет, в чести и верности ничего плохого нету, но всем известным пунктиком этих воинов, на которых равнялся Лео, было харакири. И ситуация вполне подходила для совершения определенных действий над собой. А конец письма на самом деле был странным. Какое еще «все»? Что Лео имел в виду? Все, что он хотел сказать? Или все, что должен был сообщить им про время, проведенное у Шреддера? Или под «все» он подразумевает конец чего-то? И ладно, если конец письма. Но Раф опасался, что речь может идти об окончании прошлой жизни или типа того. Вздохнув, Рафаэль лег и бессмысленно начал рассматривать кирпичную кладку на потолке. Никогда раньше ему не приходилось заниматься подобными вещами, похожими на эту попытку понять брата. И сейчас ему просто не хотелось ни о чем думать. Особенно — о том, что за эти (взгляд на будильник) полтора часа Рафаэль узнал о своем брате-сопернике больше, чем за весь последний год. Оказывается, для этого нужно не так много: лист бумаги и желание помочь. Почему же вдруг стало так тяжело во все еще забинтованной груди? «Что произошло между Лео и Майки?» — лениво подумал Раф, начиная потихоньку засыпать, — «Они оба были так смущены при встрече… А до этого балбес не стал рассказывать все начистоту, я уверен… О чем он умолчал? И как это помогло?» Неожиданно он рывком сел и спустил ноги с гамака, целеустремленно уставившись на закрытую дверь. Он понял. Не нужно бояться навредить. Страх мешает ясно видеть цель и путает мысли. И если не преодолеть его, можно потерять что-то очень дорогое. Главное — понять, что для тебя важно. И просто попробовать. «Ну, попытка не пытка?» — ухмыльнулся Раф, стоя перед дверью в комнату старшего. Он торопился. Торопился сказать то, что смог осознать, пока внезапный порыв не иссяк, пока смелость, возникшая из мыслей о потере, не исчерпала себя, пока не стало слишком поздно. Ведь самое главное — говорить. Не оставлять Лео одного. Не давать ему забыть. Ведь он не хочет молчать.