Оно

Ре с трудом разлепил веки. Он все еще не двигался и не хотел начинать, зная, что за движением последует боль, а пока… Парень молча смотрел в потолок, тихо умиротворенно дыша, хотя, не знай он Маршала, то думал бы, что у него сломана пара рёбер и возможно даже запаниковал. Да, они ныли, голова сдавленно тупо болела, постепенно начинали напоминать о себе суставы, но никого не было рядом, никто не пытался ударить, ну или вывернуть руку, например. Еще Маршал принципиально не бил Ре по лицу, так как портить такую красоту у него попросту не было никакого желания, а может даже и не поднималась рука, как знать. Поэтому он увечил его тело. Он не ломал ребра, пальцы, но знал, как ударить так, чтобы перелом был и не нужен. Иногда парню, когда-то ломавшему себе ногу, казалось, что Георг делает всё, чтобы мучился он дольше и больше, так как боль от перелома не шла ни в какое сравнение с тем, что тот самозабвенно проворачивал с его телом. На осунувшееся, перманентно уставшее лицо Ре медленно переползал свет из щели между шторами. Солнце было уже высоко в зените, следовало встать, похромать домой и завалиться в ванную. «И утопиться в ней», — мысленно добавил Ре, зашипев от боли, когда принял более-менее вертикальное положение. Спина, кажется, горела — сгибаться было адски больно, — к ней липла простыня, ранки за ночь подсохли, но теперь заживающая кожа норовила прирастить к себе все, что случайно прижмется к ней на длительное время. Руку, верно, Маршал ему вчера потянул, неудачно за нее дернув. Лишь бы не вывих… Отметив, что солнце из окна уже практически не светит, парень снова повалился на кровать, потянувшись за откинутыми штанами, затем, свесившись, неловко подцепил футболку, с каким-то тупым безразличием отмечая, что его пальцы трясутся. Психологический отходняк. Ре ссутулился и замер, опустошенно смотря перед собой. Голос он ночью сорвал, пока его вколачивали в эту самую кровать, и теперь горло неприятно щекотно першило, а откашляться было больно. Георгий не то чтобы не был зверем. Зверюгой тот был еще тем, однако это не мешало ему заботиться о чужих травмах, помогать другому в каких-то важных мелочах, подвозить куда бы то ни было. Пару раз его помощь понадобилась Ре в глубокой ночи, когда тому сильно не повезло по дороге домой, что именно с ним произошло тогда, юноша вспоминать не любил, но Маршал тогда сорвался к нему в… сколько тогда было? Три или четыре часа ночи, точно. Не сказать, что Ре считал себя его должником, это было не так, но стоило отдать должное, что Георгий все же не был свиньей, что не могло периодически не радовать. Иногда они могли по месяцу не видеться, тогда Маршал отпускал его на все четыре стороны, давая в том числе и отпуск на работе… но случалось и так, что взвинченный, обозленный Георгий не отпускал его днями, ночами, срывая на нем свою ярость. По-настоящему Ре били редко. В самом-самом начале. И в последнее время. Юноша знал, что у Георгия были проблемы, однако тот его помощь резко отклонял, заявляя, что более это не его дело. Ре не спорил. Это не было его делом, но его делом были те увечья, которые от Маршала он периодически получал. Он хотел сделать так, чтобы это кризисное время быстрее прошло, но навязать свою помощь не мог, поэтому ему оставалось лишь молча терпеть. Да еще и в последнее время садистские наклонности Георгия будто бы усугубились. Раньше его рукоприкладство было не столько болезненным, сколько унизительным. Теперь он, рассвирепев, мог спокойно двинуть в солнечное сплетение и молча наблюдать за тем, как Ре приходит в себя, подавляя тошноту. Иногда ему этого даже хватало и в такие моменты юноша не был уверен, что лучше: быть изнасилованным или избитым, а в какой-то момент оба эти действия объединялись… Боль — это не круто, думал он. Она подавляла в нем любые физические реакции и на время он просто уходил в себя, будто наблюдая за всем этим ужасом со стороны. Из прострации его вывел негромкий звонок телефона, от которого парень нервно испуганно дернулся, вцепившись в край матраса пальцами. Звонок повторился дважды, затем включился автоответчик и заговорил голосом Маршала: «Раз не берешь, значит, все еще спишь. Отлично. На сегодня ты свободен, даю тебе два дня выходных. Понял? Не три, не четыре. Два. Через два дня жду тебя утром на работе, а вечером — у себя в номере. На прикроватном столике сильное обезболивающее и вода. Приведи себя в порядок для нашей новой встречи». Послышались гудки, и повисла тяжелая давящая тишина. — Заботливый какой, смотрите-ка… — просипел себе под нос Ре. Он ощутил, как губы подрагивают от обиды, словно в детстве, но слезы так и не появились, хотя парень их ждал. Он ждал их уже несколько лет, но ничего не менялось. Пожалуй, сейчас он должен был бы ощущать злобу, раздражение или что-то еще, но внутри было пусто. Единственным, что он ощущал, была боль физическая. Лишь она могла заглушить что-то ноющее и пульсирующее уже несколько лет внутри. Ре в молчании натянул нижнее белье и штаны. Голова кружилась. Когда парень поднялся на ноги, он чуть не осел на пол, но стоически выдержал эту небольшую пытку, на ощупь пару раз звякнул пряжкой ремня, пытаясь его застегнуть. Когда у него, наконец, это получилось, Ре надел футболку, с трудом зашнуровал кеды, чуть не потеряв при этом равновесие. Проигнорировав оставленное Маршалом обезболивающее, он прошел мимо тумбочки, взял с пола сумку и, оставив свой мобильный в комнате, покинул номер, в задумчивости, не потрудившись даже прикрыть за собой дверь. «Погано внутри, погано снаружи, — выйдя на улицу, Ре замер под козырьком. Небо затянуло свинцовыми тучами, мелко накапывал постепенно усиливающийся дождь, оставляя на сухой земле черные пятнышки воды. — Даже погода поганая, — парень медленно пошел вперед, придерживая рукой сумку, перекинутую через плечо. — Как моя жизнь». Ему думалось о том, что неплохо бы было подать на Георгия в суд и посадить его, чтобы знал, как это — нести ответственность за свои поступки. Однако все это было лишь фантазиями и мечтами. Он знал, что кто-то из родственников Маршала крутится в верхах, что у Георгия много денег, что Георгий, даже если его получится посадить, выйдя, найдет его и уничтожит, но тогда уже по-настоящему, Ре не сомневался, что даже в такой ситуации тот сможет сорвать для себя куш на максимум удовольствия. На переходе он остановился и запрокинул голову назад, прикрывая глаза. С неба лилась вода, а капли звонко шлепали по щекам и лбу. Ре был один. Вообще один. Вырос в детдоме, жил там же, где впервые понял, что значит — быть избитым в кровь до потери сознания за то, что ты «похож на девчонку», там же он понял принцип того, что лучшая оборона — нападение и научился защищаться. Пожалуй, это должно было повлиять на его от природы мягкий податливый характер, но в итоге умение дать в пачку характер не закалило. Разве что дало уверенность в своих силах, да и то чуть-чуть. Везение его не любило. Первый и единственный раз ему повезло в тот день, когда он смог поступить на бюджет в престижный вуз на химфак, во имя чего батрачил года два. Далее удача снова решила от него отвернуться. По окончании вуза он всего год проработал, да и то не по специальности, а затем случилось то, что случилось. Парень до сих пор удивлялся, а была ли любовь между ним и Маршалом, если принять за любовь хотя бы те самые свидания и посиделки в кафе. Было ли это на самом деле? Мысли обратили к хранившимся у него в рабочем столе ядам. Сначала он наивно думал, что никакая обида не стоит человеческой жизни. Потом хотел отравить Георга. Теперь ему, избитому, едва стоящему на ногах, за пару лет потерявшему свою свободу и жизнь, было практически без разницы, в каких целях использовать имеющиеся химикаты. Ре мог предположить, что настанет день, когда он пустит этот яд на себя. А сейчас, именно в этот момент, он ясно осознал, что так и поступит. Возможно, в ближайшие несколько часов. В глазах все плыло от дождевых капель, голова кружилась, тело ломало. Что может быть лучше? Пожалуй, что угодно. Ре перешел дорогу и медленно направился к остановке. Он не обратил внимания на затормозившую неподалёку от него грузовую машину с дурацкой яркой рекламой какого-то очередного итальянского мебельного магазина. Точнее, нет, краем сознания парень ее заметил, так как она притормозила на углу, и, проходя мимо неё, парень подумал о том, какую только безвкусицу не малюют, желая подороже втюхать какой-нибудь китайский ширпотреб. Нет, Ре не имел ничего против китайцев и их продукции. Просто итальянская китайская мебель — это, как колбаса из рыбы или ягодное пюре из кабачка. Вдруг сзади что-то зашаркало, парню резко зажали рот. В нос ударил до боли знакомый запах хлороформа. Сознание несколько секунд боролось, но в какой-то момент затуманилось и отключилось. *** — Клади его на кушетку. Осторо-ожно, — в грузовике разместилась маленькая больничная палата. В углу стоял прикрученный к стенке небольшой стерилизатор для дезинфекции рабочих инструментов, в нем горел синеватый свет, и поблескивали скальпели и иглы. Столик, зажатый между кушеткой и пассажирским креслом, имел невысокие бортики и был немного прогнут вниз. Все более-менее габаритные предметы были крепко привинчены к полу, чтобы не дай бог не навредить во время поездки. — Пульс в норме, побочной реакции нет. А то не дай бог была бы аллергия, тогда бы поплясали, — свет медленно загорался, а чужой баритон уже неторопливо вещал. — Общее состояние — слабость, — высокий черноволосый мужчина опустился на корточки рядом с Ре, осторожно приподнимая его веко рукой в перчатке. — Сильное покраснение и полопавшиеся капилляры, но ничего серьезного, — он говорил негромким монотонным голосом. — Не запрокидывай его голову назад, а то задохнется, дурень. Его моментально послушались, подложив под затылок Ре что-то жесткое. — Я поведу, — понимая, что делать ему пока что здесь нечего, Порох ловко перевалился из грузового отсека на передние сидения и, разместившись в водительском кресле, положил руку на руль, другой поворачивая ключ зажигания. Сейчас его лицо наполовину скрывал шарф, поверх которого смотрели два проницательных зеленовато-серых глаза. Под зеркалом заднего вида, непонятно зачем нужным в этой колымаге и отражавшим происходящее за спиной водителя, подпрыгивал на разноцветной пружинке игрушечный улыбчивый мышонок подозрительной розовой окраски. Мужчина вообще удивлялся совершенно непонятному сочетанию стерильной чистоты с залепленными наклейками с супергероями стенами. В бардачке рядом с пачкой сигарет и паяльником какой-то совершенно древней модели, но все еще рабочим, завалялась наполовину растерянная коробочка с фломастерами и подозрительная книга под названием «Тренинг эмоционального интеллекта». Порох тихо хмыкнул, приспустил закрывавший лицо шарф и, сжав сигарету зубами, но не закурив, захлопнул бардачок. Громоздкая машина загудела и, тихо дребезжа, тронулась. — У тебя есть дети, что ль? — он вырулил на дорогу и стал постепенно набирать скорость. Водить такую громоздкую машину с таким ценным грузом было для него делом новым, и Мужчина честно попытался не начать строить из себя супермена и отнестись к задаче со всей серьезностью и вниманием. — С чего ты взял? — на какой-то момент Ганс даже приподнял голову, отрываясь от сосредоточенного изучения чужой руки. — Чип должен быть где-то тут, — тихо отчетливо проговорил себе под нос он, снова переводя взгляд на небольшую татуировку в виде штрих кода. — Да вот, — Порох снова открыл бардачок и потряс над своей головой пачкой фломастеров, а затем многозначительным жестом ткнул пальцем в розового мышонка. — Это не мое, это — Гретель. — Девушка? — брови парня поползли вверх, он остановился на светофоре и, закинув локоть на спинку между сидений, обернулся. Ганс пожал плечами: — Это мой напарник. Ты же знаешь, что в нашем агентстве женщины не работают. — И… сколько же ему… гм… годиков? — Порох неоднозначно усмехнулся, снова надавив на газ. — Двадцать восемь ему годиков, — в голосе медика прозвучала слабая ирония. Тот не обижался, не злился, а скорее попросту подшучивал над временным коллегой. — Сейчас перестроишься в правый ряд, и мы окажемся на нужной трассе, она ведёт к мосту, — размеренно объяснял мужчина, держа одну руку на сонной артерии пострадавшего. — Жаль, что у нас нет водителя. Мы бы с тобой по пути разобрались, а то он сейчас очнется, придётся заново… — другой рукой он размеренно раскладывал на столике содержимое аптечки, на поворотах постоянно норовящей уехать куда-то в сторону, придерживая ту коленом. — Ганс, млять, ищи чип и не отвлекайся, — не отрывая глаз от дороги, скомандовал Порох. Несмотря на внешнюю относительную безмятежность, он сильно нервничал, но не мог позволить страху взять над собой верх. — Нашелся тут Гай Юлий, — мужчина вывернул зеркальце так, чтобы видеть своего собеседника. — Потом инструменты разложим, как подъедем, сейчас на дороге будешь трястись, как таракан в центрифуге, асфальт разъебанный, как моя жизнь, какие операции в пути вообще? — Есть, капитан, — Мастер спокойно воспринял чужое раздражение, он прошелся пальцами по худым рукам Ре. — Когда мы начнем операцию, он очнется от боли. Этот фургон рассчитан на применение анестетиков разной степени воздействия, тут нет ремней, которыми можно было бы зафиксировать больного. — Анестезию делать нельзя. Вколем после извлечения, — отрезал мужчина, нервно постукивая пальцами по рулю, невольно морщась от раздражающего повизгивания дворников о лобовое стекло. Дождь все еще усиливался. Небо будто прорвало. — Думаю, мы попробуем обойтись хлороформом, а потом вкатим лошадиную дозу анестетика и обработаем ему… руку же? — Да, руку. Главное во-от в этом месте не задеть вены и мышцы, а то будет неприятно, у него-то тут кожа да кости, даже резать особо нечего, — мужчина выложил на столик батарею шприцов. — Не надо будет лошадиной дозы, но я все же заранее приготовлю препарат, который вгонит нашего пациента после извлечения в сон. Только он потом отходить от этого будет дня два: головокружения, тошнота и прочее подобное — обычные последствия сильного наркоза. А, к сожалению, в данном случае он просто необходим. Мужчина молча со знанием дела кивнул, сильнее сжимая пальцы на руле. — Маршал будет в ярости, — подметили сзади, и Порох стиснул зубами так и не зажженную сигарету. — Если, конечно, узнает. А он узнает, — Ганс замер и склонился чуть ниже, нацепляя висящие на шее очки на свой прямой, можно даже сказать греческий, нос. — Чип обнаружен. Не знаю, почему все так о них паникуют. От этих штук очень просто избавляться. — Это обычный человеческий страх. Думаю, большинство даже не пытается. — А у тебя обостренное чувство справедливости, Порох? — Вероятно, — рыжий тяжело глубоко вздохнул. — А, насчет Маршала… у тебя есть какие-то предложения? Мужчина поднялся, стянув перчатки и отпустив руку Ре, запястье которого безжизненно упало. Аптечка на очередном повороте медленно удребезжала от Ганса в дальний угол, на что тот лишь покачал головой и отодвинулся от кушетки, открывая встроенный под нее ящик: — Не думаю, что тут я смогу тебе помочь, Порох, но, если у меня будет какая-то информация, то, возможно, я тебе ее и дам… Так. Перекись, спирт, бинт, вата и еще кое-что на крайний случай, — задумчиво произнес он. — Большим не располагаю. — Главное — заразу не занеси, остальное не важно, — нервно хохотнул мужчина, резко тормозя. — Приехали, — грузовая машина остановилась. Стало слышно, как стучит по крыше мощный ливень. — Семь лет стажа военно-полевого хирурга. Ни одного заражения, — медик немного устало опустился на пол и прислонился спиной к стене, прикрывая глаза. — Давай, дуй сюда. Будем думать, что с этим красавцем делать теперь. Порох, снова проявив чудеса йоги, влез в грузовой отсек и осмотрелся: — Темновато тут у тебя, — он задумчиво пожевал фильтр сигареты, сунув руки в карманы. — А ты что, устал, что ль? — Знаешь, что о тебе сказал бы старина Зигмунд? — Мастер приоткрыл один глаз и хмыкнул, увидев на лице парня напряженное раздумье. — Не знаешь? Лучше тогда и не знать. А мне дай пять минут настроиться на работу, — он снова закрыл глаза. — Прекрасно… — взволнованно покрутившись, так и не найдя себе применения, Порох присел на край кушетки, молча склонившись к Ре, убирая влажные волосы с его бледного осунувшегося лица, и замер, буквально прикипев взглядом к чужим бескровным тонким губам. Пациент даже сейчас выглядел немного напряженно, и Порох мягко коснулся его щеки пальцами. «Еще чуть-чуть и его лицо исказит жуткая боль», — подушечкой большого пальца Порох едва ощутимо провел по нижней губе Ре, почувствовав чужое едва теплое дыхание на своей коже. Мужчина отстранился, тяжело втягивая носом воздух, неотрывно смотря на объект своей заботы. «Удивительно», — промелькнуло у него в голове, но его размышления прервал неожиданно зашевелившийся, выходящий из временного анабиоза Ганс: — Сейчас приступим, — Мастер поднялся, отрезал кусок бинта, смочив его хлороформом, и на несколько секунд прижал к лицу пациента. — Этого не хватит, но сопротивляться ему будет сложнее, а отсутствие сильного сопротивления будет в данном случае нашим помощником, — хирург натянул новые перчатки, смочил вату спиртом и растер им кожу вокруг чипа. Он взял в руку скальпель, задумчиво окидывая Ре взглядом. — Так, Порох, на всякий пожарный надень перчатки — руки скользить не будут — и возьми кусок бинта. Побольше. Да, этот в самый раз. Сверни его в трубку и сунь парню в зубы, а то он может себе их поломать или, чего хуже, случайно язык себе откусить или губу. Порох, чуть поморщившись, кивнул. — Теперь, — продолжал Ганс, — приподними его за плечи и сядь за ним. Он, конечно, будет вырываться, так что держать его надо будет очень крепко. Порох послушался, поудобнее перехватывая пациента под грудь, коленом крепко зажимая его правую здоровую руку. Чужие ноги предусмотрительно накрепко затянули ремнем. Порох вложил в рот Ре бинтовой жгут и, прижав голову парня затылком к своему плечу, закрыл тому рот рукой, таким образом зафиксировав стальной хваткой положение его черепа. Ганс надавил своим же весом на колени пациента, стараясь никак тому не повредить, и крепко стиснул тому левую руку, примеряясь к местам разреза: — Срезать придется довольно много, и я не уверен на сто процентов в том, что у этого не будет серьезных последствий, — задумчиво проговорил он, оглядывая руку парня. — Ты знаешь свое дело, я не буду предъявлять тебе претензий, ты стараешься по максимуму в силу наших возможностей. — Приготовься, — хирург надвинул на своё лицо марлевую повязку. — Только быстро, — кивнул Порох. — Раз, два, три. Начали. Следующие десять минут были одними из самых жутких в его жизни. Порох стальной хваткой держал своего пациента. Ре вырывался. Исступленно и сильно, несмотря на оглушение хлороформом. Это тело билось в руках мужчины и буквально хрипело от боли, резко болезненно изгибаясь. Порох лишь сильнее зажал ему рот, тяжело выдохнув на ухо: — Пожалуйста, потерпи… В это время Ганс умело орудовал скальпелем. Кровь стекала по его рукам на кушетку, а с нее на пол. «Ни дать, ни взять доктор Преображенский», — мелькнуло в голове Пороха. Он резко зажал выскользнувшую руку Ре и вернул на место, сильнее стискивая его худое тело, отчего парню стало трудно дышать. Последним резким движением медик вспорол уже скрытую кровью кожу и быстро, рассчитано всадил в руку парня шприц с анестетиком. Затем сразу же, не теряя времени, обмыл срезанную кожу водой и, приоткрыв дверь грузовика, зашвырнул ее с моста в воду. В руках Пороха Ре обмяк, и тот медленно, осторожно отпустил его, ощущая, как по лицу и спине стекают капли пота.