Оно

Порох сидел спиной к дверному проему на табурете у кровати и, согнувшись, что-то делал на колене, закинув одну ногу на другую. От его ушей тянулись красные провода наушников. Он явно был погружен в свои мысли: покачивал мысом ботинка — в квартире обувь он снимал, только отходя ко сну — в такт неслышной мелодии. Ре остановился в проеме, смотря в широкую спину, которой раньше боялся, как огня, и за которую сейчас готов был спрятаться от всех своих проблем. Люди эгоистичны. Чертовы люди всегда все делают себе во благо. Не бывает бескорыстной любви. Парламентер спас его, чтобы удовлетворить свою потребность быть в спокойствии, удовлетворить свою жажду любви, которой было в большом дефиците. Просто их желания пересеклись. Причем пересеклись вовремя и удачно. В тот самый момент, когда Ре был уверен в своем решении покончить с жизнью. Это не могло быть случайностью. Точнее, нет. Не так: не хотелось верить в то, что такие вещи могут произойти случайно. Когда их конфликт в прошлом стал для парня понятнее, он надолго ушел в себя, размышляя на эту тему, прикидывая, а что было бы, если бы Зам не вел себя по отношению к нему как последняя скотина? Насколько бы была высока вероятность того, что Ре… Его щеки снова запылали. Он понимал, что Зам, как и все они, на тот момент играл лишь роль. Роль цепной собаки. Такая собака должна быть везде и всегда, иначе — без страха — люди не будут способны соблюсти нужную систему. Стоит исключить из системы страх, как человеческий фактор разрушает ее до основания… поэтому… а за что они тогда так активно поддерживали эту самую систему? Ради чего? Ради идеи? Ради спокойствия избранных? Люди сами строят себе золотые клетки. Парламентер был тем, кто едва не сломал во имя этой системы себя. Один раз Ре был случайным свидетелем их с Георгием препирательства, где Маршал едва не вывернул тому руку. Спор был, кажется, о действенности террора. Зам настаивал на том, что физическое насилие уступает насилию психологическому, Георгий же скупо и кратко отвечал тому, что ничего не уступит старому доброму молотку, которым загоняют под ногти гвозди. В какой-то момент Маршал бросил какую-то резкую реплику, на что Зама перемкнуло. А Георгий будто этого и ждал… Если говорить откровенно, то до момента, когда тот резко сменил пряник на кнут в отношении к Ре, Ре казалось, что человека страшнее Зама во всем EBS найти просто невозможно. На него не действовали никакие правила, по указке начальства тот спокойно занимался рукоприкладством, он часто выбивал из людей показания, данные и вообще всю нужную информацию, но о том, как именно он ее из них доставал, не знал никто. Однажды Ре стал свидетелем того, как тот беседовал в камере с каким-то человеком (сказать, что бизнес компании был полностью легальным, значит безбожно наврать), который, вероятно то ли не погасил задолженность, то ли попытался как-то уйти от ответственности за участие в одном из южных дел. Ре помнил этот конфликт. Он помнил, как перед зданием остановился Фольксваген Зама и тот на глазах у всех буквально ногой вытолкнул из машины вусмерть перепуганного бизнесмена в сером костюме, а затем протащил того через главный вход вниз, где и устроил допрос, за которым внимательно наблюдал Георгий. «Слушай, я от тебя устал, ты будешь говорить или как?» — изображение было не очень ясным, но было видно, что Парламентер сел на край стола и сложил на груди руки. В ответ ему что-то пробормотали. «Беспредел? — он усмехнулся. — Пока я не начал допрос, говорить о беспределе — провоцировать меня оправдать твои ожидания и учинить такую жесть, сука, что, если выживешь, будешь пускать слюни в желтых стенах!» «Вы не п…» В этот момент Зам резко схватил того за грудки, тихо что-то прорычав ему в лицо, и буквально швырнул обратно на место так, что должник чуть не слетел со стула. Ре поежился от воспоминаний. Именно такого Зама он всегда боялся. Если бы он не видел его допросов, если бы он не знал, как тот может быть жесток, то возможно его отношение ограничилось бы лишь раздражением. Однако раздражение, смешиваясь со страхом, становилось той самой ненавистью, когда он был готов уже не прятаться и скрываться, а пойти в своеобразное наступление и вывести уже из себя самого Зама. Один раз он попытался это сделать. Прикинув, какие именно вещи его бесят, он буквально выплюнул ему в лицо язвительные слова. Зам лишь ухмыльнулся, покачав головой и поцокав языком, и тихо, но так многозначительно ответил: «Плохая собачка.» А теперь этот же Зам спокойно, зная, что он придет, оставляет свою спину незащищенной. А если бы Ре не поверил? А если бы он верил, что это очередная подстава, попытка прогнуть его под себя? Заставить доверять, а затем поступить так же, как Маршал: довести до психического расстройства? Ре удивился, поймав себя на мысли о доверии. Он ему доверяет? Парень снова окинул взглядом чужую спину. Черная майка делала плечи визуально шире, под темной тканью перекатывались мышцы. Порох явно был сам себе на уме. Спокойненько слушал музыку, сидя спиной к двери. А если бы у Ре был нож? Нож и жажда мести за испорченные несколько лет жизни. Что тогда?.. Юноша сдавленно выдохнул, закусив губу, и медленно прошел в комнату. Он знал, что подходить к человеку военной выправки со спины опасно, но, решив попытать судьбу, он положил ладони на чужие плечи. К его голове снизу со словами «снесу лицо» моментально приставили дуло, однако пистолет сразу же опустили, когда увидели, на кого именно он направлен. Поднявшись на ноги, Порох молча отстранился, в его глазах было удивление. Ре недоуменно осмотрелся. — Ты пришёл, — Парламентер сказал это странным тоном. И юношу вдруг осенило: он его отпустил. И Ре это понял в тот самый момент, когда Порох вышел из квартиры Рея и Фокса, находившейся на этаж ниже. Ре мог спокойно идти на все четыре стороны, но почему-то в голову ему не пришло и мысли уйти. Он потупил взгляд: — А если я просто боюсь, но знаю, что ты сможешь меня защитить? — проворчал он, тяжело вздыхая. — Ты-то можешь бояться, но унижаться и просить помощи? Ре вздрогнул от этих слов. — Я знаю тебя от и до. Ты настолько горд, что ради свободы к черту разъебенил сервер. А куда бы тебе было идти? Некуда. Но ты был готов уйти, лишь бы эта хрень в твоей руке не переводила в нули и единицы все, что ты делаешь, даже если скрывать тебе было нечего, даже если твоя гребаная совесть была чиста. Ты был готов ради свободы на все. Почему ты пришел сейчас? — Порох подошел к Ре вплотную так, что парень ощутил чужое тепло. Дыхание Парламентера касалось его лица. От мужчины снова пахло алкоголем. Видимо нервы не выдержали напряжения. — Скажи, Ре… или будет лучше звать тебя Оно-Ре? (французские корни, да? Так у нас вообще хоть иногда зовут?) Ты когда-нибудь убивал людей? Вопрос поставил юношу в тупик. Он удивленно смотрел в чужие буквально впившиеся в него глаза, совершенно не понимая, какие эмоции от этого испытывает. Ре едва заметно покачал головой, пытаясь понять, к чему клонит Парламентер. — А если бы пришлось? Убил бы? Ре молчал. — А за свободу? Парень вздрогнул, когда в его здоровую руку вложили пистолет. — Я теперь не отпущу тебя никогда, — Порох поднял чужую руку с зажатым в ней перезаряженным пистолетом и направил дуло себе в лоб. — Как бы тебе ни хотелось уйти, я всегда буду держать тебя при себе. Потому что ты мой, понял? Ре попытался отдернуть руку, но ее опасно сжали. — Если покопаться в архивах, узнаешь, что меня уже несколько лет ищут за убийство. Вернее, они не знают, что это я, но, если указать им на меня, то сразу же опознают, — Порох прикрыл глаза. — На юге мы устраивали резню. Когда вернулся, я убил капитана нашей роты. Сначала долго-до-олго над ним издевался, а затем просто прикончил выстрелом в голову. И потом убивал. Раньше — тоже было. Эти руки в крови, как минимум, по локоть. Давай так: ставлю твою свободу против своей жизни, ладно? Ты можешь выстрелить в голову и убить или выстрелить по коленям и обездвижить и сдать ментам, получить бабки и свалить к чертям собачьим из этой страны или хотя бы из города. Он оставит тебя в покое, он тебя не найдет, Ре. Ты будешь свободен, поверь. Тебе незачем меня жалеть, я умер много лет назад. Ты прав, если останешься здесь, он придет. Даже если не останешься, придет. Но я никуда не уйду. Это мой брат, Ре. Каким бы он ни был… — Порох отпустил руку Ре и поднял ладони, делая шаг назад. Он приоткрыл глаза, в его взгляде читалась болезненная решимость. — Я бы убил его, но не смогу. Можешь считать меня слабаком, но… — Парламентер поджал губы. — я скорее позволю ему убить себя. Он лучше, намного лучше меня. Поэтому тебе стоит сделать то, что я сказал, и бежать к чертовой бабке подальше от этого ада. Ты не тот, кто должен тут быть, это не твоя игра. Ре оторопело смотрел на этого человека, так спокойно говорящего такие страшные, безумные вещи. Он понимал, какой выбор на него взваливают. А если заставит?.. — Или… нет, дай пистолет мне, у меня есть другая идея. Я не хочу, чтобы ты марал свои руки. Я забываюсь, прости… — Что с тобой не так?! — Ре медленно разжал пальцы, и пистолет с глухим звуком упал на ковер. Порох отвел взгляд. — Я не стану этого делать, и тем более — не станешь этого делать ты, — от перенесенного стресса юношу мелко трясло. Он попытался успокоиться, сделав тяжелый вдох, но, не выдержав, беззвучно разрыдался пряча лицо в ладонях. — Ты сделал все неправильно. Неправильно… теперь я еще больше к тебе привязан. Это был чертов нечестный ход, — Ре неожиданно изо всех сил пихнул Парламентера в грудь ладонями так, что тот сел на кровать, затем парень забрался на чужие колени, валя того на спину, нависая сверху. — Я всегда знал, что ты сволочь… Порох некоторое время молча смотрел на чужое покрасневшее от слез лицо. Длинные волосы Ре, казалось, скрыли их темным шатром. В полумраке двое напряженно и одновременно растерянно смотрели друг другу в глаза, осознавая, какие именно ошибки оба невольно допустили, дав волю чувствам. — Мы… должны были поругаться, да? — едва слышно прошептал Ре, шумно выдыхая. Чужая ладонь коснулась его щеки, он поджал губы и зажмурился словно от боли, прижимаясь к ней. — Ненавижу тебя… Порох потянул того на себя, и юноша покорно опустился в чужие объятья, отвечая на неожиданно осторожный, медленный поцелуй. Он ощутил, как его плечо оголили, оттянув воротник футболки, как его ключицы коснулись горячие пальцы. В какой-то момент его просто опрокинули на спину, на что Ре лишь податливо подставил шею, закрыв глаза, разрешая другому человеку распоряжаться его телом так, как тот посчитает нужным. — Ты мой. Навсегда. Хочешь ты этого или нет. Едва губы коснулись его уха, Ре сдавленно выдохнул, сжимая чужие бедра коленями: — Наше навсегда может оказаться очень коротким, — едва договорив, он ахнул, когда его неожиданно больно куснули за мочку. — Еще раз услышу — озверею, — пояснили ему тихо, но так, что желание спорить отпало сразу. Порох отстранился, садясь, и осторожно потянул за край футболки: — Можно? Ре сконфуженно кивнул, понимая, по какой причине был задан этот вопрос. Он тихо зашипел, когда дала о себе знать поврежденная рука. Парламентер осторожно снял с юноши одолженную из своего довольно скудного гардероба, оказавшуюся сильно больше нужного футболку. Он тяжело вздохнул, протянув руку, касаясь свежего рубца пальцами. — Это от того дня… — Ре бессмысленно смотрел в потолок. — Я… — Парламентер сделал глубокий вдох. — Я всегда боялся стать свидетелем этого. Я взрывался от одной лишь мысли. — Так было не всегда, — прошептал юноша. — Но было, — чуть ли не прорычал Порох, впившись губами в шрам на его шее, ладонью забираясь в чужие джинсы. — Ты не должен испытывать боль, тебе должно быть хорошо. Так же хорошо, как и мне рядом с тобой, — он шумно выдохнул, ощутив, как Ре с тихим всхлипом прогнулся, пахом прижимаясь к его руке. — А говорил, что меня боишься… Ре сдавленно застонал, когда мужчина медленно задвигал рукой сквозь ткань нижнего белья, но, найдя в себе силы говорить связно, выдохнул: — Я боюсь расслабиться… — он ахнул, вцепившись ногтями в одеяло. — Когда больно, и не выходит, это удобно, а, когда вот так… — он отвернул лицо, беззвучно приоткрыв губы, на секунду забыв, как дышать, когда его живота, этих отвратительных шрамов, коснулся чужой язык. Порох осторожно стягивал с бедер Ре джинсы вместе с нижним бельем, иногда мягко поглаживая синяки на выступающих ребрах, ощущая, как в груди парня бешено колотится сердце. Волнуется. Других подтверждений не нужно. — Не бойся. Я не садист, — Парламентер склонился к лицу Ре, руками надавливая на его колени, буквально прижимая их к его груди вместе с наполовину стянутыми джинсами. — Мне намного приятнее видеть на твоем лице кайф. Не страх. Порох прижался к нему бедрами и снова нагло оккупировал чужой рот языком, крепко сжав чужие волосы пальцами. Он ощущал, что чем дальше, тем прерывистее и чаще дышит Ре, тем больше он мечется между тем, чтобы отстраниться и одновременно прижаться к своему мучителю сильнее. — Сказали же: расслабься и получай удовольствие. — Сволочь… Следующие его возмущения потонули в сдавленных хриплых стонах.