Оно

Ре поежился от утренней прохлады, подтягивая одеяло к груди. Волосы за ночь свалялись, а за последние несколько дней так вообще приобрели очень неаккуратный неопрятный вид. Парень стянул с запястья резинку и затянул их в хвост, сонно пытаясь проморгаться. Мышцы приятно ныли. Впервые за несколько лет, проснувшись, он не собирал себя по частям и наслаждался хрупким спокойствием и тишиной. Он удивленно моргнул, когда рядом с ним заворочались. Смуглая шершавая ладонь прошлась по его груди, затем Порох крепко прижал юношу к себе, отчего тому стало еще теплее. Эта ночь была такой, каким по ощущению может быть последний глоток воздуха перед потоплением корабля. Будто в любой момент все могло прерваться, они, словно загадав последнее желание, рвались успеть сделать то, чего не могли сделать раньше. «Ре… ахх…» — Порох сжал пальцами чужие бёдра, тяжело прерывисто дыша, чуть запрокидывая голову назад. Названный замер, чуть прогнувшись. Он с самого начала знал, как ведет себя его тело, стоит Пороху едва его коснуться, но он и не думал о том, как на физический контакт реагирует Парламентер. Когда Ре оседлал его бедра, Порох закусил нижнюю губу и провел ладонями по чужим коленям вверх, ощущая, как постепенно тот наращивает движения. Едва приходившее в норму дыхание резко срывалось и учащалось. «Какая же ты зараза… — хрипло простонал Парламентер. — Если уж ты… здесь, со мной. Остался, — стоило Ре приподняться, как Порох с силой надавил на его бедра, рывком возвращая их в прежнее положение, отчего юноша вскрикнул, задрожав. — Мм… решено. С утра уезжаем, Ре… мы уедем…» — Он уже знает, где мы, Порох, он все знает… — прошептал Ре, прижимая кулак к губе. Мужчина сонно приподнялся на локте. От неожиданности юноша вздрогнул. — Ты о чем-то… Ре сжался, подтянув колени к подбородку, боясь перевернуться на другой бок и заглянуть в чужие глаза. — Мы не могли ничего сделать. Ни ты, ни я… ты не можешь уехать без Рея и Фокса, потому что он придет в этот чертов дом, и ты будешь вынужден вернуться. Вернуться, потому что он заставит тебя это сделать и заплатить за твой поступок… или за него заплатят они. Порох молчал. — EBS подключили своих партнеров, те сразу же указали на вас. На них уже спустили всех собак. Те честно признались, что были виноваты во взломе, но в качестве компенсации ущерба дали о вас всю информацию, которая у них была. Они вышли на Ганса из-за того, что чип случайно зафиксировал звук его голоса, они надавили на Гретель, и ему пришлось все рассказать. Порох… мне стоило уйти. Вернуться. Если бы я сделал правильный выбор… — Не думаю, что это бы сработало, — мужчина сел. Где-то внутри у него все оборвалось, какие-то последние невесомые надежды в момент перечеркнулись. Он знал, что опасность близко, но не представлял насколько. Он не смог помочь, сделал лишь хуже. Хорош помощник. Хорош… надо было сразу хватать его и гнать куда-то… хотя, нет. Нет-нет-нет. Они их бы нашли. А если бы не их самих, то Рея и Фокса, которые были практически прикованы к своему месту жительства. Вся их жизнь была заключена в чертову клетушку квартиры. Они не могли уехать и, Порох готов был поспорить, они бы не уехали. На транспортировку нужны были деньги, которых на данный момент было настолько в обрез, что экономили буквально на всем. — Ре… Парень приподнялся на локтях и протянул руку, касаясь чужой щеки: — Да? — Это — конец? Он тяжело втянул носом воздух: — Возможно. — Он знает, что в этом замешан я? — Порох упрямо нахмурился. — Знает, — проронил Ре и удивленно приподнял брови, когда Парламентер встал с кровати, быстро одеваясь. Он затянул ремень на своих камуфляжных штанах, стоя к тому спиной: — Я хотел защитить тебя, а в итоге… — он поднял пистолет и пихнул в кобуру. — А в итоге, как всегда. Лицо Ре на секунду исказилось, но он быстро взял себя в руки. — Он с детства говорил мне о том, насколько я неумел, насколько я незначителен, он думал, что тогда, в мои двенадцать, это заставит меня бодаться и злиться, становиться сильнее, но я… я верил ему. Верил долго, принимая близко к сердцу все чертовы тычки в свой адрес, потом какого-то ляда решил, что тот ошибался, ведь смотрите, как я крут, смотрите, как круто я не умер не юге, как круто я работаю с убийцами, как здорово — бороться с чертовыми террористами, будучи ни к черту лучше них самих! Смотрите, как это закаляет характер, смотрите, блять, смотрите! — сорвавшись на крик, он в ярости пнул гору компьютерного хлама. Его руки тряслись, Порох нервно заломил пальцы. — Знаешь, в этой ситуации хуже всего то, что мы даже не с террористами боролись, как нам и всем вам об этом втирали. Там были люди. Обычные люди. Это была чертова зачистка территории, — на его лице совершенно не к месту появилась улыбка. — Я до того, как попал туда… я только в тире как-то стрелял. Я туда попал из-за того, что мне с детства внушили мысль о том, что ты ОБЯЗАН производить впечатление. Обязан… да, обязан потом всем врать о том, какой ты герой, борец с терроризмом. Как же мной восхищались, когда я вернулся… — он растерянно смотрел перед собой, как будто заново переживая все эти события. — Георгий впервые пожал мне руку, сказал, мол, уважает, — его голос зазвучал совсем тихо. В конце концов он перешел на хриплый низкий шепот. В звуках его голоса сквозило настоящее отчаяние: — Самоутверждения ради стать убийцей. Это, определенно, достойно уважения… я не выдержал. Рассказал о том, на какую бойню я по его милости отправился. Я впервые говорил с ним на равных, представь. Он тогда не расстроился, только помрачнел, похлопал меня по плечу и сказал, чтобы я молчал об этом. Я видел, что он переживал за мое психологическое состояние, потому что, вернувшись, я перестал нормально спать. Но ему показалось, что самым лучшим вариантом будет положить меня на лечение в больницу. Чертов больной ублюдок… меня там обкололи так, что на весь следующий год я ходил спокойнее мертвого. Именно тогда он уговорил меня на это дерьмо, — Парламентер ткнул пальцем в свой шрам на щеке. — Ему даже не пришлось меня заставлять, мне было настолько на все это насрать, что я сразу на все согласился. Я всю жизнь наивно обращался к детским воспоминаниям, тому самому чувству, когда у тебя есть старший брат, который с раннего возраста — твоя поддержка, опора. В детстве он много со мной возился. И я не могу отделаться от чертовой иллюзии того, что это возможно и теперь. Мне нахер не сдалась его опека, считал бы меня хотя бы за человека… а он всегда говорил, что вот родители с ним так же, и ничего — вырос человеком. Однажды покачал головой, сказал, мол, ты, Андрюш, все поймешь, когда доживешь до момента просветления, а пока положись на меня, я знаю, как, блять, надо! — Порох. — А? — тот будто очнулся, вышел из транса, у него даже взгляд изменился. — Прости, меня занесло. — Ты никому ничего не должен, — Ре потянулся, свешивая ноги с кровати и осторожно протянул ему руку. — Ни мне, ни ему. Как бы нам этого не хотелось. — Я должен был тебе помочь, а не… — Ты помог мне, — парень поднялся, подходя к Пороху. — Ты не представляешь, что ты сделал. Моя душа спокойна. Я не знаю, можно ли было сделать больше. Для этого бы нужно было иметь влияние не меньшее, чем у Маршала… а кто-то другой бы и не польстился на такую скупую награду. И если бы тогда это не вы полезли бодаться с EBS, а кто-то другой… думаю, все бы там и закончилось. Кому бы еще в этом мире пришло в голову совершить такой безбашенный поступок ради человека, который — никто. Оно. Кусок имени, как в «Унесенных призраками», знаешь? — Ре обнял Парламентера за шею. — До меня никогда никому не было дела. Ты получил когда-то свободу, но поставил ее, чтобы отдать мне хоть часть. Кто, если не ты, мог бы сделать эту невероятную глупость ради меня, в последнюю встречу специально ударившего тебя по больному, втоптавшего в грязь?.. Ты глупец. Ты чертов глупец. Нашел, куда подвиги тратить. Не умеешь выбирать трофеи… Порох крепко прижал Ре к себе, ничего не говоря. Сказано было и так слишком много. Через некоторое время они в молчании разошлись по комнатам. Ре наконец оделся и привел в порядок волосы. Он подошел к пыльному стенному шкафу и вытащил оттуда томик Дементьева. Порох на некоторое время выскользнул в коридор, а затем вернулся, едва заметно улыбаясь чему-то своему. Мужчина опустился в кресло, ставя на стол тарелку: — Рей решил, что мы не выживем без бутербродов. Видимо это какие-то особенные бутерброды. Ре тихо хмыкнул себе под нос и принялся читать: — Никогда ни о чем не жалейте вдогонку, Если то, что случилось, нельзя изменить. Как записку из прошлого, грусть свою скомкав, С этим прошлым порвите непрочную нить… Маршал толкнул входную дверь плечом и оглянулся на свою машину. Принц молча смотрел ему вслед с заднего сидения. Максим каменной статуей замер у приоткрытой дверцы водительского места. — Фокс, ну что там? — Рей въехал в гостиную, едва не врезавшись в юношу. — Активировано. Я не думал, что нам когда-нибудь придется этим воспользоваться, но верил, что оно пригодится. Дело за малым, — он поднялся на ноги и подбежал к входной двери, заглядывая в глазок, покручивая в руке мобильный телефон. — Процесс пошел, еще минута и подвиг Геракла будет доблестно повторен. — Какой из?.. — мрачно поинтересовался Рей. Никогда не жалейте о том, что случилось. Иль о том, что случиться не может уже. Лишь бы озеро вашей души не мутилось Да надежды, как птицы, парили в душе… — Он… — Принц прижал пальцы к губам. — Я боюсь. Максим молча прикрыл глаза, делая тяжелый вздох, согласно склоняя голову. Порох похлопал себя по карману и вышел из комнаты, перед этим едва ощутимо тронув чужое плечо ладонью. Ре сморгнул, ощутив, как на секунду перед глазами все помутилось от слез. Не жалейте своей доброты и участья. Если даже за все вам — усмешка в ответ. Кто-то в гении выбился, кто-то в начальство… Не жалейте, что вам не досталось их бед. Маршал медленно поднимался по лестнице, с холодной решимостью смотря перед собой. Никогда, никогда ни о чем не жалейте — Поздно начали вы или рано ушли. Кто-то пусть гениально играет на флейте. Но ведь песни берет он из вашей души. В этот самый момент в одном из кабинетов большого белого здания заигравший в тишине стандартный рингтон заставил вздрогнуть сидящего за столом пожилого мужчину. Звонящий не знал, что его звонка ждали последние одиннадцать лет. Человек за столом неверяще поднял телефон и дрожащей рукой молча приложил его к уху. Никогда, никогда ни о чем не жалейте — Ни потерянных дней, ни сгоревшей любви. И пусть другой гениально играет на флейте, Но еще гениальнее слушали вы. — Отец?.. Это я…