Zombie stories

Шаркающие шаги заполняют собой безмолвную тишину улицы. Человек в оборванной и окровавленной одежде медленно бредёт посередине дороги. Каждый его шаг сопровождается шуршанием рваной подошвы по асфальту, второго ботинка на нём нет вовсе, и надетый на ногу носок уже стёрся, являя миру почерневшую, заскорузлую кожу. Человека шатает из стороны в сторону, отчего полуоторванная правая рука, держащаяся лишь на паре связок и куске кожи, нелепо болтается в воздухе, при каждом шаге ударяя по правому же боку. Он стар, этот человек. Его седые волосы давно потеряли свою серебристую белизну, превратившись в грязно-серый колтун. Лицо, испещрённое морщинами, кажется спокойным, несмотря на огромную рану, стесавшую ему левый висок, часть щеки и челюсти. Крови в ранах давно нет, края оборванной кожи свернулись и почернели, выбрасывая в окружающий воздух смрад начавшей гнить плоти. Если бы он посмотрел вверх, то увидел бы кружащую над ним ворону, ждущую, когда же он наконец упадёт и позволит ей начать пир. Равнодушный взгляд единственного глаза скользит по улице, выискивая знак. Знак присутствия людей. Вокруг стоит поистине мёртвая тишина. Дома с выбитыми окнами давно забыли голоса своих жильцов; дворы, лужайки и дорожки засыпаны мусором, который налетел вместе с ветром, и который больше некому убирать; пустые, покрытые пылью машины, застыли в бесполезном ожидании своих водителей, всё ещё надеясь взреветь умирающими двигателями и вырваться на дорогу, пожирая километры и бензин. Пространство улиц больше не разрывают тысячи звуков. Нет голосов людей, сигналов автомобилей, гула множества работающих приборов, въедающихся в подкорку и становящихся незаметными. Ничего. Только ветер шуршит кронами немногочисленных деревьев, да шатающийся старик шаркает ботинком. Яростное солнце безжалостно печёт ему макушку, пробирается под плотную ткань разорванного клетчатого пиджака, душит своим теплом, заставляет, требует почувствовать свою мощь, склониться под жаркими лучами, уйти в спасительную тень. Но старик ничего не чувствует, он продолжает идти по дороге, всё так же оглядывая улицу. Ему нужны люди. Хотя бы один человек. Нога в ботинке попадает в ямку и подворачивается. Старик падает на бок, даже не попытавшись удержаться на ногах или выставить руку, чтобы смягчить падение. Пару секунд он неподвижно лежит, собираясь с силами, потом пытается подняться, оперевшись в асфальт покалеченной рукой, словно забыв, что с ней. Потом, хрипло простонав, он всё-таки переворачивается на другой бок, и, с помощью уцелевшей руки, поднимается обратно на ноги. Тут же его опять ведёт в сторону, но он удерживает равновесие, однако рука, едва держащаяся на кусочке плоти, не выдерживает и оторвавшись, падает на грязный асфальт. Смрадная, почерневшая, она остаётся лежать на дороге, в то время, как старик, даже не заметивший потери, продолжает свой путь. Ему нет дела до оторвавшейся конечности, он не чувствует боли, страха или отчаяния. Он совершенно спокоен. Когда же он увидит человека всё изменится. Его единственный глаз переполнится ненавистью и голодом, пальцы на руке сведёт судорогой от резкого сокращения мышц, а ноги, только что с трудом шаркающие, внезапно обретут резвость, которую этот старик не испытывал последние пятнадцать лет. Он бросится на человека и будет преследовать его пока не потеряет из виду или не догонит. После чего продолжит свой путь, вновь обретя полное спокойствие. Так было уже не раз, именно так он потерял руку и глаз. И так будет продолжаться и дальше, ибо старик не знает усталости и покоя. Он давно мёртв, а мёртвым чужды человеческие чувства. Внезапно тишину улицы наполняет новый звук. Он быстро нарастает, и старик останавливается, пытаясь понять откуда он доносится. Впереди, на перекрёстке появляется машина. Все окна у неё закрыты металлическими сетками и щитками. Она несётся навстречу старику и из неё доносятся громкие крики. — Ещё один мертвяк! Моя очередь! Из окна, отодвинув сетку, высовывается человек, он истерично смеётся и улюлюкает. Старик слегка пригнувшись, шипит, после чего резко бросается навстречу машине. Он хочет есть. Ему нужно человеческое мясо. Совсем немного, только чтобы заглушить яростный голод, разрывающий его нутро. Машина виляет в сторону, так, чтобы смеющийся человек поравнялся со стариком. В его руках топор, измазанный кровью. На мгновение улица замирает, впитывая в себя звуки; шипение старика, надсадный рёв мотора, визг разрезающего воздух топора, сплетаются всего на секунду, чтобы почти тут же снова распасться на отдельные, больше не связанные друг с другом, части. Шум мотора и гогот людей в машине затихает, постепенно удаляясь, а голова старика, пару раз подпрыгнув на асфальте, откатывается на чей-то заброшенный газон. Широко распахнутый глаз оказывается устремленным в яркое безоблачное небо, а раскрытый в последнем оскале рот, в последний раз демонстрирует миру гладкие, совершенно беззубые и уже начавшие чернеть дёсны.