Реинкарнация

Эмма положила трубку и ещё какое-то время смотрела на неё, глупо улыбаясь. В груди было непривычно тепло. За последние пару недель, Реджина словно расцвела. Нет, не изменилась — раскрылась. Эмма уже начала понимать: под холодной маской, под официальными интонациями и вечной настороженностью всегда была та самая Реджина. Просто когда-то Злая Королева заперла её в клетку. А теперь… теперь эта клетка трескалась. Полчаса спустя, Эмма стояла в винном магазине, в который зашла почти по наитию. Она даже не смотрела на полки — рука сразу потянулась к той самой бутылке, с которой всё началось. "Раз уж ей понравилось в прошлый раз..." — подумала она, усмехнувшись про себя, и поспешила к кассе. Тем временем, в доме на Миффлин-стрит Реджина решительно направилась на кухню. Она открыла шкафы, мысленно перебирая, что бы могло подойти под бокал вина и камерный вечер. Что-то лёгкое, но домашнее. Что-то… настоящее. Как и всё, что происходило между ними в последнее время. Проходя через прихожую, она машинально перешагнула через ремешок от фотоаппарата Генри — тот вчера ходил с Арчи фотографировать птиц. И если раньше Реджина бы закатила глаза и выдала бы речь о порядке, то теперь даже не заметила. Она просто… улыбнулась. И продолжила свой путь. Потому что сегодня она ждала Эмму. Не просто как гостью. Как ту, кому хочется открыть прошлое. Как ту, с кем можно наконец разделить себя настоящую.

***

      Когда Реджина услышала стук в дверь, закуски уже были аккуратно разложены на тарелках, а свеча в углу кухни мерцала мягким светом. И всё же, вместо того чтобы сразу открыть, она подошла к окну рядом с дверью и незаметно выглянула. На крыльце Эмма нервно переминалась с ноги на ногу, будто не решалась нажать звонок ещё раз. В руках — бутылка вина. Та самая. Реджина поймала себя на том, что улыбается. И только тогда открыла дверь. На пороге стояла Эмма — в куртке, с растрёпанными от ветра волосами и выражением лёгкого смущения. Но всё это блекло на фоне того, что она увидела. Эмма буквально застыла в дверях, увидев Реджину. Ту, которая обычно предстала бы в приталенном платье, идеально уложенной причёске и каблуках. Но сейчас… сейчас Реджина была настоящей. Свободные мягкие штаны, уютный свитер цвета тумана, тёплые носки. Волосы собраны в небрежный пучок. Ни капли макияжа. И от этого образа невозможно было оторвать взгляд. Ты настоящая, — хотела сказать Эмма, но вместо этого выдохнула: — Привет, — чуть тише, чем собиралась, протягивая бутылку. Реджина, заметив замешательство в глазах Эммы, чуть вскинула бровь, но не язвительно, а скорее... застенчиво. Она взяла бутылку молча, на секунду задержав взгляд на пальцах Эммы, коснувшихся её руки. — Заходи, — тихо произнесла она, чуть отступив в сторону. Эмма перешагнула порог, чувствуя, как с неё слетает напряжение сегодняшнего дня. Всё в этом доме вдруг показалось другим. Мягче. Теплее. И в этом было что-то пугающе важное.

***

Они молча прошли в гостиную. Эмма села на край дивана, стараясь не мять подушки. Ей казалось, что здесь всё словно дышит аккуратностью — ни единой пылинки, всё на своих местах, каждая мелочь будто продумана заранее. Реджина поставила принесённую бутылку вина на низкий столик рядом и, почти шепотом, сказала: — Я принесу штопор и бокалы. Подожди здесь. Эмма кивнула, и Реджина скрылась за углом. Осталась тишина, только приглушённое урчание из кухни. Эмма огляделась. Она была в этом доме не раз, но сейчас чувствовала, как будто впервые здесь по-настоящему. Впервые — не как Шериф, не как угроза, не как гость под подозрением. Сейчас — просто как Эмма. Взгляд её зацепился за фотоальбом. Тот самый. На обложке — золотистая тиснёная рамка и имя: Генри. Рядом всё ещё стояла бутылка вина, но Эмма будто не замечала её. Осторожно, с сомнением, она потянулась к альбому, не касаясь обложки, только зависнув пальцами в сантиметре над ней... — Вы слишком напряжены, Шериф, — прозвучало сзади, и голос Реджины вызвал у Эммы вздрог. Блондинка резко убрала руку, будто обожглась. Реджина стояла в дверном проёме, неся в одной руке штопор и бокалы, а в другой — тарелку с сыром, крекерами и виноградом. На губах — легкая, едва заметная улыбка, та, что бывала только в те редкие моменты, когда она позволяла себе быть не Мэром Миллс. — Это всего лишь альбом, — добавила она, опуская всё на столик с грацией, от которой Эмма чувствовала себя... неловко обычной. — Можешь посмотреть, пока я включаю видео, — продолжила Реджина, чуть приглушённо, и кивнула в сторону альбома, уже встав к полке с видеокассетами. Эмма снова посмотрела на альбом. Теперь — с разрешения. И с чуть более лёгким сердцем. Она открыла первую страницу. На ней — младенец Генри в одеяле с капюшоном и подпись под фото: "Наш первый день вместе." И вот впервые за долгое время, у Эммы потеплело в груди. Она ещё не знала, что видеозапись, которую сейчас вставляет Реджина, не только тронет её, но и изменит что-то важное между ними навсегда.

***

Эмма откупорила бутылку, щёлкнув штопором с неожиданной лёгкостью, и разлила вино по бокалам. Один она молча протянула Реджине, которая уже устроилась рядом на диване, с пультом в руке — но не нажимала «Play». Она, как и Эмма, не торопилась. Они будто продлевали эту тихую, важную близость. Когда Эмма вновь потянулась к альбому, Реджина уловила движение и тоже наклонилась — ближе, чем, может быть, следовало. Их плечи теперь касались друг друга, тепло передавалось сквозь тонкие ткани. Ни одна из них не отодвинулась. — Расскажешь? — спросила Эмма, не сводя глаз с фотографий. Реджина кивнула и принялась тихо комментировать: где был сделан тот или иной снимок, какие слова впервые произнёс Генри, почему на одном фото он в плаще супергероя посреди гостиной. Эмма слушала, затаив дыхание, ловя каждую деталь, будто боялась что-то упустить из детства своего сына. На одном из снимков Генри сиял в объятиях Реджины — его первый школьный день. Она и сама была в кадре, сдержанно, но искренне улыбающаяся. — Эту сделал Сидни. Тогда это фото попало в газету, — сказала Реджина, и голос её дрогнул на последних словах. — Я хотела, чтобы все знали… сын Мэра идёт в школу. Сейчас это кажется глупым. — Нет, — тихо сказала Эмма. — Это не глупо. Это красиво. Каждая мама хочет, чтобы мир знал — её ребёнок особенный. Ты была рядом. Это не глупо, это… правильно. Она посмотрела на Реджину, в эти глубокие, тёплые, почти светящиеся глаза. И впервые за долгое время у Миллс перехватило дыхание. Эмма говорила просто, без обвинений, без скрытых упрёков. Только честность. И немного грусти. Реджина отвела взгляд, вдруг почувствовав лёгкий укол вины. За всё, что было. За всё, чего у Эммы не было. А потом взгляд блондинки упал на новую фотографию — Генри, хохочущий в руках Грэма. Её сердце на мгновение застыло. Рука машинально скользнула к запястью, где на тонкой коже всё ещё был намотан шнурок — тот самый, с ботинок Грэма. Воспоминание об утрате кольнуло в груди, но Эмма не отводила взгляда от снимка, будто хотела впитать в себя этот момент. Реджина всё видела. Всё поняла. Мягко, почти извиняясь, она накрыла ладонью альбом и закрыла его. — Думаю, на сегодня хватит, — сказала она тихо, и их пальцы на мгновение соприкоснулись на обложке. И в этом прикосновении было больше тепла, чем во всех словах за вечер.

***

Реджина нажала на кнопку пульта. Телевизор ожил мягким шумом, и в комнате зазвучал звонкий, такой родной смех трёхлетнего Генри. Бокал с вином уютно устроился в её ладони, но вскоре женщина даже о нём забыла. Эмма, как будто потеряв привычную опору, медленно сползла с дивана на пол и, облокотившись на мягкое сидение, устроилась прямо у ног Реджины — просто, непринуждённо, по-домашнему. Миллс мельком посмотрела на неё и впервые позволила себе сделать то, что всегда считала для себя непозволительным — спуститься на тот же уровень. Буквально. Она соскользнула с дивана и уселась рядом с Эммой на пол, поджав под себя ноги. Не из вежливости. Не из попытки казаться кем-то другим. Просто ей действительно хотелось быть рядом. Равной. Когда на экране малыш Генри, ещё неуклюжий и взъерошенный, упал, а следом — заплакал, Эмма ожидала строгой реакции. Но всё случилось иначе. Реджина на видео подбежала, подняла сына на руки, и в её глазах читалось всё — страх, любовь, решимость. Она укачивала малыша, шепча ему на ухо: — Тише, малыш, всё хорошо... И когда коснулась его коленки ладонью, а затем убрала её, оставив гладкую, невредимую кожу, Эмма не удивилась. Это была не магия. Это была материнская нежность. — Мамочка всегда будет рядом, — прозвучал голос с экрана. Рядом с Эммой в этот момент Реджина молчала. Но в её глазах мелькнуло то же, что и на записи. Та же неприкрытая, хрупкая нежность. И Эмма не выдержала — сжала её ладонь чуть крепче. Молча. Без слов. Просто: я вижу тебя. Реджина посмотрела на неё, глаза их встретились. В этом взгляде было всё: признание, благодарность, и, возможно, зачатки чего-то большего. Но они не говорили. Им хватало этой тишины и тихих голосов из динамиков. Видео продолжалось, кадры менялись: свечи на торте, глупая шапочка на голове Генри, и то, как он весело угощает гостей крошками с ладошки. И время будто застыло. Снаружи незаметно опустилась ночь. Тьма за окнами стала глубокой и вязкой. Свет фар от случайно проезжающей машины вырвал тень на стене, напомнив им, что реальность всё же существует. Но они не пошевелились. Только чуть приблизились друг к другу.

***

Генри, стоя у ворот, проводил взглядом уезжающую машину. В тёплом свете уличного фонаря его фигура казалась чуть повзрослевшей. Он чувствовал себя иначе — чуть свободнее, чуть увереннее. Сегодня был хороший вечер. Барри показал ему новый уровень в игре, они смеялись, ели слишком много пиццы и даже делали глупые фото, которые, конечно же, никогда не попадут в интернет — но останутся в памяти. Подойдя к крыльцу дома, Генри на секунду задержался. В окне гостиной горел свет. Он знал — там мама. И возможно, две мамы. Он чувствовал это. Как-то по-особенному. Уютно. Надёжно. Он уже потянулся к ручке двери, когда вдруг остановился. Из дома доносился лёгкий смех. Женский, мягкий, искренний. Генри замер. Он не слышал этого давно. Тот смех, в котором не было напряжения. Только тепло. И в эту секунду он понял — дома всё становится лучше. По-настоящему лучше. Он глубоко вдохнул прохладный ночной воздух, выдохнул и толкнул дверь.

***

— Мам, я дома, — позвал Генри, захлопывая за собой дверь. Ответа не последовало. Наверное, всё ещё на работе, — подумал он, сбрасывая рюкзак у вешалки. Уже было потянулся повесить пальто, как заметил на тумбе забытый фотоаппарат. — Чёрт... — пробормотал он. — Если мама увидит, что я опять оставил его не на месте… Он взял камеру, собираясь отнести её в комнату, но вдруг заметил мягкий свет, пробивающийся из гостиной. Генри замер. В доме должно было быть пусто. — Мам? — осторожно позвал он и сделал шаг в сторону. Но когда заглянул в комнату, замер на пороге. Эмма и Реджина сидели на полу рядом друг с другом, почти касаясь плечами. Между ними стоял недопитый бокал вина, а на экране телевизора только что закончилась домашняя запись — в отражении стекла всё ещё мелькали последние кадры маленького Генри, празднующего день рождения. Они смотрели друг на друга — не говорили, не двигались, просто были рядом. Тихо, спокойно. По-настоящему. Генри, не теряя ни секунды, поднял камеру, поднёс её к глазам и щёлкнул — один кадр, навсегда. — Генри?! — в унисон вскрикнули женщины, подскочив от неожиданного звука затвора. Парень виновато пожал плечами, но не прятал улыбку: — Простите… Просто… это было слишком хорошо, чтобы не сохранить. Реджина и Эмма переглянулись, и впервые за долгое время в их взгляде не было ни раздражения, ни недоверия — только лёгкое смущение... и тепло.