Перчатки +357

Гет — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчиной и женщиной
Durarara!!

Пэйринг или персонажи:
Шизуо/Селти
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Романтика, Ангст, Мистика, Психология, PWP, ER (Established Relationship)
Предупреждения:
OOC, Кинк
Размер:
Мини, 3 страницы, 1 часть
Статус:
закончен

Эта работа была награждена за грамотность

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Шизуо тёплый. Горячий до одурения, ведёт кончиками пальцев по бедру, а ей дико почти – гроза Икебукуро, да с такой нежностью?..
… впрочем, он всегда относился к ней иначе. Сначала – как к другу, хотя не знал о ней ровным счётом ничего, а сейчас…
… а сейчас – дышит немного рвано...

Посвящение:
Адке, потому что это Адка; Изе-Изе, потому что это он был первооткрывателем и вручителем мне штрафных санкций; Мельке - потому что она обещала сделать исключение и прочитать сей бред; и, конечно же, Аду - надо ж ему какую-то пакость посвятить?
Ребят, бейте меня нежно, ок?

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Меня вынудили. Я тут вообще не при чём.
И всё никак не могу научиться писать ПВП. Пичаль.
И ООС. А мне так хочется.
Такой ащащаный коварный Шизуо.
5 октября 2012, 17:23
Селти хочется выть – громко и выразительно, чтобы выплеснуть все чувства нахлынувшие, хочется кричать во весь голос, до хрипоты, до сдавленного шёпота.
Она бы кричала, будь у неё голова. Но вместо этого она только царапает стол и мечется, не зная, куда же себя всё-таки деть.
Сердце не_бьётся, кровь не_циркулирует, она не_дышит – всё, что доступно живым, чуждо ей, существующей.
Как выразить?
И что вообще с ней происходит?
Шизуо тёплый. Горячий до одурения, ведёт кончиками пальцев по бедру, а ей дико почти – гроза Икебукуро, да с такой нежностью?..
… впрочем, он всегда относился к ней иначе. Сначала – как к другу, хотя не знал о ней ровным счётом ничего, а сейчас…
… а сейчас – дышит немного рвано, целует обнажённое плечо и отодвигает хлопковую ткань; Селти редко носит кружево – неудобно. Она же всегда на работе, тёмный курьер – ей позвонили, и она поехала.
У неё вообще недостатков куча – и бёдра бы поуже хотелось, и ноги постройнее, и голова бы тоже не помешала – Селти вообще искренне не понимает, чего такого Хейваджима в ней увидел.
А он – нашёл. И не отпускает.
Вжимает своим телом в столешницу, ласкает двумя пальцами, средним и указательным – так мучительно-сладко, то проникая в щелку ровно на фалангу, то, дразнясь, играя с клитором.
Она отзывается на движения его руки, сжимает край стола, подаётся вперёд и назад тут же.
«Больной».
Шизуо не слышит, но понимает – проходится языком по шее, прикусывает, чтоб по телу её дрожь прошла; свободную руку перемещает на её грудь, нежно мнёт, соски щипает легко, а ей – опять-таки, повторно – хочется выть.
Му-чи-тель-но.
Безумно.
«Извращенец», – думается Селти, когда Шизуо на мгновение отпускает её; она было растягивается на столе, успокаиваясь и пытаясь понять, что она чувствует – облегчение или разочарование.
С Шизуо нельзя планировать что-то наперёд – он непредсказуем; может, потому он порой так бесит информатора.
Её снова обнимают – Хейваджима зажимает её бёдра своими, дабы не сбежала, и снова принимается её ласкать – плавно, мучительно так, нежно-нежно, давя весь свой буйный темперамент ради неё.
Ощущения совершенно дурацкие, так непохожие на то, что было на всё, что было до этого; шершавая кожа перчаток трётся изнутри, а у неё всё как-то сжимается возбуждённо.
Боже, что же это такое?!
Пальцы погружаются в щелку до второй фаланги, медленно-медленно, плавно, но так дико приятно и сладко, что у неё кружится не голова, которой нет, а весь мир вокруг кружится, скачет, несётся.
«Фетишист».
Она бы с ума сошла, если бы знала, как с него сойти можно. Ум – не станция в метро, его иметь надо, да и где ум, как не в голове?
У Селти нет головы.
Может, кричи она до хрипоты, ей бы стало легче; а так чувства внутри мечутся, не найдя выхода – давят изнутри, сносят всё, раздирают.
Может, потому она во много раз чувствительней – отзывается на каждую ласку, на каждое мимолётное прикосновение к обнажённой коже, на каждый лёгкий поцелуй и тяжёлый выдох.
Как бы ей хотелось сказать это.
Позвать его по имени.
Выдохнуть.
Почувствовать, как бешено бьётся в груди сердце.
Хотелось бы, но Селти только мечется из стороны в сторону, тая под настойчивыми прикосновениями.
Кожа перчаток вызывает совсем другие ощущения – притупляет всё, кроме почти диких ощущений и нарастающего возбуждения; кожа перчаток трётся изнутри, заставляя сжиматься и умолять небо, чтобы всё это продлилось как можно дольше.
Странная закономерность – никогда она так остро не ощущала своё несовершенство, как в руках Шизуо.
И никогда ей не было настолько плевать на это.
– Я люблю тебя, – хрипло шепчет Хейваджима, проникая в неё пальцами до возможного предела; Селти, конвульсивно дёрнувшись, замирает.
Боже.
Боже.
Боже.
От сворачивающих крышу ощущений далахан хочется едва ли не плакать, но она только устало падает грудью на стол, бессильно свешивая руки.
Она даже стесняется немного – это кажется таким абсурдным, но никуда не девается.
Шизуо снимает белую перчатку зубами; ухмыляется – перчатка влажная от её соков; он проходится языком от подушечек до первой фаланги указательного пальца с вызовом, а у неё внутри всё сжимается от вновь нахлынувшего возбуждения.
Она чувствует себя монстром уже во всех смыслах – переворачивается на столе на спине, вызывающе подаваясь вперёд бёдрами, словно завлекая.
– Я тебя не узнаю, – смешок.
«Как будто ты так много обо мне знал», – мысленно огрызается Селти, протягивая вперёд ножку и надавливая на красноречиво выпирающий в зоне ширинки орган; поглаживает через ткань штанов.
Шизуо наклоняется, разводит её ноги, целует в ложбинку меж грудей; Селти спешно расстёгивает ширинку, борется с ремнём; спускает штаны вместе с трусами и нетерпеливо проводит по стоящему члену кончиками пальцев, накрывает головку ладонью, массируя её.
Он открывает в ней новые грани – далахан бы никогда раньше не подумала, что может кого-то так безумно желать.
Это странно, но Шизуо не торопится – переворачивает её обратно на живот, и Селти упирается ногами в пол, чтобы не упасть. Всё слабеет, когда он относится к ней так, когда он такой близкий, такой родной, горячий и её – колени подкашиваются, и вообще, просто даже не верится иногда.
«Мой».
Он мучает – водит возбуждённым членом по бёдрам, ягодицам, трётся меж её ног, где уже снова горячо и влажно – но не торопится.
Селти подаётся задом вперёд, и только тогда Хейваджима «внимает» – поласкав её промежность, проводит пальцами по члену, смазывая его; и, поддерживая её за бёдра, входит.
Она бы охнула.
Селти царапает ногтями стол, привыкая, пытаясь расслабиться.
Это же Шизуо.
Такой странно-аккуратный.
Такой родной.
Самый лучший.
Селти чувствует его невыносимо близко – внутри, такого неудержимо страстного, и сжимается внутренне – чтобы ещё ближе, ещё глубже.
Она бы умоляла.
Сильнее.
Под кожу.
Срастись.
Шизуо сжимает её крепко, будто она испариться может, и Селти сама этого боится до истерики – ей совсем не хочется исчезать, но от того, как она безумно счастлива в его руках, ей даже страшно. И даже внутри, помимо волнами накатывающего болезненного удовольствия, это счастье плещется, это дикое и непривычное осознание нужности.
– Моя, – почти рычит Шизуо, толкаясь в неё последний раз и замирая.

Селти не злится, хотя бы на уровне подсознания понимая, что у такой, как она, вряд ли может что-то быть.
И опять горько – что ж она жизнь-то ему поганит?
– Угомонись, а? – Хейваджима подхватывает её на руки и несёт в ванную. – Вместо ерунды лучше обо мне думай. О том, как я сильно тебя люблю.

Селти хочется жить.
И ни о чём не беспокоиться.

Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.