(Не)идеальный день доктора Розалин

      Во всех отношениях ровный, спокойный, идеальный день Евы Розалин заканчивается, когда звонит телефон.       Бодрый рингтон отдается эхом от стен и окон, и старший специалист по переносу памяти, вздрагивая, едва не роняет кипу бумаг. Папки Ева кладет на стол и бедром задвигает подальше, а к телефону в кармане халата тянется с содроганием. Это – работа, это – призвание (киллер по вызову, ха!), но нет, ей правда не хочется выдвигаться к клиентам в неспокойную глушь. И дело даже не в том, сколь сомнительно выглядит подобное мероприятие; на экране видавшего виды мобильника гордо высвечивается имя одного знакомого идиота, и Розалин убирает телефон.       Телефон звонит снова.       «Какого черта, Уоттс?», – поджимает губы Ева, ощущая, как звенит и бьется в висках все растущее раздражение.       Она уверена, что напарник в данный момент просто-напросто умирает со скуки. Ее уверенность прочнее бетона – или того, из чего закладывают самый крепкий фундамент. Ведь этим утром, наглядевшись на покрасневшие глаза, автопилотные движения и заметно нездоровую температуру на градуснике коллеги, Розалин молча вытрясла перед Нилом аптечку. Угрожать, что явись он на работу в таком состоянии еще раз, она точно сбросит его с какой-нибудь космической станции, было несколько лишним, но домой Уоттс умчался вприпрыжку, забыв портфель, завтрак и целую кучу рабочих документов. Ева не помнит, когда в последний раз видела коллегу настолько довольным, так что теперь с чистой совестью сбрасывает звонок. Даже если Нилу до одури надоели видеоигры или что-нибудь в этом духе… теперь ей снова нужно собраться с мыслями.       Сегодня последний день месяца, и мысли доктора Розалин крутятся вокруг бумаг. Какая-то часть ее вопрошает, а не последовать ли примеру напарника, но эта часть слишком незначительна, чтоб оказать влияние на общий курс дел.       Так что Ева шуршит папками с документами, и Алистер шуршит папками с документами, и папки с документами шуршат сами по себе, напоминая о всех покойниках корпорации «Зигмунд». Алистер полноватый, неуклюжий и чувствует себя откровенно неловко в чужом кабинете. Уже не стажер, но все еще новичок – Ева попросила его на подмену сама, хоть теперь и не может внятно назвать двигавшие ею мотивы. Возможно, ей стало жаль бедолагу с до одури едким парфюмом. Ну, или доктору Розалин – хоть раз! – захотелось узнать, каково это, когда напарник действительно ловит каждое твое слово... не задает лишних вопросов. Молча копается в кипах чужих документов и смотрит вот так – с обожанием, на грани отношений отнюдь не рабочих.       Они работают вместе с утра, друг против друга, а за окном дело движется к ночи. Пальцы Розалин переклеены пластырем; в очередной раз поранившись, она устало ругается, отирает руку о ткань и только потом вспоминает, что в кабинете еще кто-то есть. Алистера удобно не замечать, однако быть с ним на вызове Еве не слишком-то хочется – да и рабочий день подходит к концу. Алистер хорош в бумажной работе, а в награду за помощь Ева позволит ему унести несколько старых дел. Чисто случайно, якобы не заметив пропажи.       Телефон звонит в непонятный по счету раз; у доктора Розалин начинает болеть голова.       – Возьмешь? – наконец не выдерживает Алистер. Он выглядывает из-за настольной лампы, наклоняет голову к плечу, и круглые аккуратные очки его комично съезжают на нос. Ева зыркает столь раздраженно, что напарник-на-день тут же скрывается восвояси.       Уоттс, тебе крупно повезло.       – Нил, – цедит Розалин, готовая бросить трубку при первой же попытке коллеги сострить. Ей пришлось за него столько сделать!       – Эй, Ева! Хочешь избавиться от общества дохлой белки?       Голос по ту сторону трубки настолько безжизненный, что Ева не сразу его узнает. Узнав же, избавляться от телефона резко передумывает. Да и вообще думать перестает. Дышать, вроде бы, тоже.       – Я тебя слушаю.       – Только пообещай, что не будешь сразу кричать.       Когда голос срывается на откровенное хрипение, подчеркнуто хладнокровная Розалин ощущает, как по спине поднимается дрожь. Медленно встав, она делает первый шаг от стола. Крошечные, слезящиеся от света глаза Алистера смотрят на нее с жадным любопытством.       – Говори.       И Уоттс говорит. Под конец разбирать его болтовню становится практически невозможно, и Ева, сама того не заметив, впивается ногтями свободной руки в запястье той, что немеет, сжимая мобильный. Она не помнит, как попадает в кабинет напротив, а завалы на рабочем столе коллеги разгребает практически по наитию. И вскоре понимает, что окромя портфеля Уоттс забыл еще кое-что.       Скорее чувствуя его присутствие по ту сторону трубки, Ева гонит от себя мысль, что, кажется, слышала стон.       – Нил, ты здесь? Я нашла их. Нашла!       – Ты не… перестаешь меня радовать, дорогая, – приглушенно смеется Нил. – Теперь привези их мне, ладно?       Таблетки в яркой обертке выглядят слишком знакомыми, а идеальный день доктора Розалин катится куда-то не туда.       Хотя в целом ей удается сохранить непроницаемое выражение лица.       Оглушенная дурными предчувствиями Розалин стоит неподвижно еще пару минут и активно не верит, что все происходит с ней, здесь и сейчас. Потом усилием воли берет себя в руки и, радуясь, что сие никогда не увидит Уоттс, уходит оттачивать женское обаяние на бедном растерянном Алистере. Обаяния… не хватает критически, но и коллега не слишком требователен. Алистер, сникший, соглашается прикрыть ее уход – хотя уже после, дежурно кивая самому крепкому дуэту корпорации «Зигмунд», Ева понимает, что все было зря. Такие вещи как отсутствие Уоттса не могут долго оставаться незамеченными, ее, Евы, внезапный уход выглядит еще более подозрительно, а Тайма давно подшучивает, что между ними что-то есть.       Да, есть. Непроходимый идиотизм, стены и тайны.       Погода на улице оставляет желать лучшего – мерзкая, промозглая осень на пороге зимы. Подняв воротник, до машины Розалин добирается короткими перебежками, попутно вспоминая адрес квартиры напарника. Пачка болеутоляющих жжет карман; дутую упаковку Ева проверяет почти поминутно, но с муками совести пока что справляется. Машину ведет аккуратно и, несмотря на звенящий в голосе металл, по дороге успевает созвониться с сестрой.       «Ева, в чем дело? Ты какая-то странная».       Чувство вины становится невыносимым, когда она видит нужный подъезд.       Добирается Ева мучительно долго, и под конец ее начинает потряхивать – от тревоги и неуверенности, от того, что в городе пробки, и темных провалов окон многоэтажного дома. В квартире Уоттса свет не горит, это только подстегивает, и доктор Розалин едва дожидается лифта. Дверную ручку трясет с излишним усилием. Не удивляется, что замок не закрыт.       Нила она находит на кухне.       Несуразно длинный и сгорбившийся, он сидит за столом, опрокинув голову на руки. Не реагирует, когда напарница окликает его по имени, сжимается в ком, когда она резко включает свет. Рядом – россыпь таблеток, выданных Евой в офисе, ключи от машины и телефон. Мобильного Уоттс до сих пор касается пальцами; при виде этого у Розалин пересыхает во рту, и мысли ее больше не успевают за ходом рук.       Сначала она зачем-то трясет напарника за плечи, замечая попутно – температура все так же высокая, плохо, после хватает какую-то чашку и набирает воды. Размышляет о том, как непривычно видеть Нила в домашнем. Размышляет о том, что ладони мерзнут ну просто кошмарно даже в карманах пальто. Смотрит в другую сторону, не на напарника, не на то, как он возится с упаковкой, естественно, нет, – и почему-то думает, что ружье наконец-таки выстрелило. Только в их с Уоттсом случае на стене оно не висело. С ружьем, черт возьми, галопировали по сцене!       Нил делает все что нужно, и время превращается в кисель.       – Эй, Ева…       До момента, когда доктор Розалин решается взглянуть на напарника, проходит много долгих минут. Зато после она отмечает, что все, Уоттс стал собой – только бледный невероятно и под глазами круги. Плюс очки потерял, значит, видит чуть дальше носа. Одет он в дурацкие шорты и не менее дурацкую, но почему-то знакомую майку с популярным супергероем. Припомнить, при каких обстоятельствах она видела эту нелепую физиономию, Ева не может; задумчивое молчание коллеги Нил понимает по-своему.       – Прости, что испортил тебе вечер, – виновато улыбается Уоттс. На Розалин он глядит снизу-вверх, а сам, кажется, целиком состоит из локтей и коленок. На висках – следы от ногтей; Ева не желает задерживать взгляд на этих отметинах, сопротивляется всеми силами, но все равно смотрит, и к горлу подкатывает холодная тошнота.       Чего ей действительно хочется, так это извиниться самой. Произнести вслух хоть что-нибудь, дать выход разрывающим голову чувствам вины и стыда – в общем, высказать Уоттсу все, что думает лично о нем и ситуации в целом. Но слов у доктора Розалин нет. К тому же, они ничего не изменят, а Уоттсу – Нилу, Нилу Уоттсу, хотя сегодня произносить имя напарника Еве до неприличия больно, – все-таки хуже, чем кажется на первый взгляд.       Она убеждается в этом, когда тащит его до кровати. Нил с перепугу болтает без остановки, то и дело заваливаясь вперед, а Ева радуется, что квартира настолько мала, и мысленно уговаривает его не падать. Не падать, не отключаться, иначе она больше не сможет просто быть с ним, иначе ей придется принять меры, и тогда все раскроется, и прикрыть Нила уже не сможет никто. Благо, идти до комнаты не так далеко, так что сил у Евы хватает – хотя плечо, на котором возлежит клешня напарника, начинает тут же болеть.       Кровать в обиталище Уоттса Розалин не находит, но с облегчением помогает ему опуститься на разложенный – и, видимо, так ни разу обратно не собранный – диван. Какое-то время Нил упирается головой ей в плечо, потом отстраняется; нет, хорошо, что в этот момент их не видят коллеги с работы. В последний раз доктора Уоттс и Розалин были настолько близки, когда в темной тесной подсобке писали нос к носу шпоры на Самый Важный Экзамен, и повторять подобное Еве не слишком-то хочется.       Нил ухмыляется, щурясь. На напарницу он смотрит так, будто прежде не видел – и не увидит еще лет с тысячу, и хочет запомнить наверняка. Потом закрывает глаза.       – Между прочим, это не худший вечер в моей жизни, – говорит он и засыпает почти мгновенно.