(Не)идеальный день доктора Розалин

      И Ева, кажется, готова передумать.       Жаль только, что проявляется этот ее благородный порыв в паническом, необъяснимом желании бежать, бежать и бежать. Прочь из квартиры, без разницы куда, – разрываемая внутренними противоречиями, Ева Розалин мечется по крохотной прихожей. На человека, которому едва ли не каждый день приходится сталкиваться с умиранием во всех его проявлениях, человека в общем-то хладнокровного и чуточку циничного доктор Розалин теперь похожа менее всего. Да что там: сейчас она не доверила бы себе и самого беспроблемного пациента, с самыми безыскусными пожеланиями, с самыми обнадеживающими данными по всем мониторам. Потому что специалисты корпорации «Зигмунд» должны быть эмоционально устойчивы. Специалисты корпорации «Зигмунд» держат в руках ситуацию, подопечных и себя. Специалисты корпорации «Зигмунд»…       Ева одевается, раздевается, бросает уничтожительные взгляды на свое отражение в зеркале, чувствует себя хуже, чем после самого тяжелого дня на работе, и – да, не может уйти. При мысли, что Уоттс более чем прекрасно переночует один, на нее накатывает отвращение, да столь бешеное, что приходится закусывать губы. Доктор Розалин не пытается его объяснить; бредет к дверной ручке, но застывает, и к лицу ее приливает кровь, и что-то болезненно бухает в голове. А в квартире, до безобразия сильно пропахшейся горелым и кофе, чересчур тихо. Ева думает, что ей было бы легче, если б Нил стоял над душой, подначивал, просто ныл. Какое-то время она силится услышать его дыхание, движение, да хоть что-нибудь, а потом неожиданно ловит себя на том, что шумит за двоих.       Обычно Ева не ходит вот так, с силой наступая на пятку. Обычно она менее неуклюжа и отнюдь не надеется, что Нил заметит ее неловкость, окликнет ее, может даже попытается высмеять, а затем, потерпев поражение, будет дуться еще пару часов. Ее фантазия, кстати, обычно тоже работает менее продуктивно: Ева не может не думать о том, как они с Уоттсом завтра встретятся на работе. Наверно, у кого-то из них зазвонит телефон, а перед этим они разойдутся по разным углам корпорации и будут долго искать друг друга. Или, что вероятнее, напарник проспит; опоздав, он на цыпочках прокрадется в ее кабинет и попросит прикрыть свою задницу перед шефом. Так или иначе, они дежурно (забудь, ничего не случилось) поприветствуют друг друга, и придет новый день.       Или не поприветствуют.       Или, для кого-то из них, не придет.       Последнее пробивает от виска к виску тупой ноющей болью. Ева сжимает кулаки так, что пальцы немеют, но будто воочию видит фатальные последствия своего успешного, скажем, побега – и утешает себя, что большая часть из них абсолютно нереальна, или, скорее, никакой связи с реальностью не имеют решительно все. Уоттс может плеваться ядом, а безразмерные мешки под глазами его в отдельные дни недели пугают коллег, но повторения сегодняшнего он не допустит. И эта его просьба (Ева замирает на месте, с ее губ срывается короткий смешок)… отметает все опасения. С Нилом все будет в порядке, но оставить его вот так, в одиночестве, она все равно не может.       Ладно, надо признаться, хотя бы себе: не хочет.       В основном потому, что он и так постоянно один.       На работе доктор Нил Уоттс окукливается в своем кабинете и под шумок воюет с коллегами, а в общении с пациентами нарушает все правила, которые только можно придумать. С семьей… их Ева касаться не будет. А вот в квартиру напарник, похоже, возвращается в основном ночевать; унылые призраки подобного существования знакомы доктору Розалин все до единого, от этого ей становится неспокойно, а потом продирает мурашками. Когда это она успела остаться единственной, кому есть дело до Нила Уоттса? И когда успела с этим смириться?       В последние сутки она думает о нем чаще, чем того бы хотелось. Чаще, чем привыкла, а потому, наверное, Уоттс оброс качествами, которыми сроду не обладал.       Озадаченное, слегка испуганное и очень уставшее отражение Евы Розалин расцветает зловещей улыбкой-гримасой. Даже если последнее предложение Нила было шуткой… ну, она тоже может пошутить.       – Подвинься.       – Знаешь, у меня ведь есть швабра.       И все-таки жаль, что в комнату почти не проникает свет уличных фонарей. Блики пляшут по стенам и потолку, их танец гипнотизирует, но полюбоваться на по-совиному округлившиеся глаза напарника Ева бы точно не отказалась. С другой стороны, тогда ей пришлось бы действительно видеть, а не угадывать каким-то шестым чувством, как в темноте пялится на нее доктор Нил Уоттс.       – Швабра?        – Именно. Веков еще пять-шесть назад консервные банки – рыцари использовали здоровенные такие мечи, но в условиях моего бюджета…       А пялится же. Задумчиво, внимательно, подложив руку под подбородок и не меняя позы уже битые… сколько?       Было б неплохо повернуться к нему спиной и вообще оказаться как можно дальше, но рухнуть с дивана Еве не улыбается, и старший специалист по переносу памяти чувствует себя в высшей степени неуютно. Ей откровенно не нравится лежать так, вытянувшись на спине. Ее раздражает бушующая за окном гроза и крупные холодные капли, барабанящие не по стеклам – по нервам: хмурое небо наконец разродилось, это как минимум до утра. Еще ей хочется отзеркалить позу напарника, пождать колени к груди, закрыть глаза и забыться, но сон уже вряд ли придет, а Нила как раз потянуло на поговорить.       Предложи он положить между ними что-нибудь менее экзотическое…       – Швабра. – В голосе Евы Розалин звенит сталь. Может, впервые за последние несколько часов; однако эффект получается смазанным, поскольку со стороны все выглядит так, будто обращается доктор Розалин к потолку.       – Не могла бы ты перестать повторять это слово? Спасибо, – парирует истинный адресат. – Я о тебе пытаюсь заботиться, между прочим.       – Заткнись и спи, Уоттс.       – Ты ко мне слишком сурова.       Они знакомы, кажется, целую вечность, но в настолько глупое положение попадают впервые.       Сначала осознает происходящее Нил. За напарником Ева следит краем глаза и потому не сразу разбирается, что и к чему: в то время как Нил прижимает к подбородку запястье, безрезультатно пытаясь за кашлем скрыть смех, она одновременно развивает и боковое зрение, и некоторую паранойю. Когда Уоттса начинает трясти, а смех его превращается в неуправляемое, не слишком счастливое хихиканье, набирается смелости, чтобы взглянуть ему в лицо. Ева догадывается: то, что распирает Уоттса изнутри, по природе своей имеет мало общего со смешным. Оно – вымученное, больное и, скорее всего, неподъемное для одного.       Интересно, он с самого начала знал, что она не уйдет?       Дурной пример заразителен. В квартире смеются двое.       Наверно, они даже мешают соседям; мысль эта возникает у Евы уже после того, как воздуха начинает катастрофически не хватать и она сворачивается в клубок, баюкая ребра. Нет, точно мешают, – зато теперь доктор Розалин может устроиться поудобнее. Движения ее больше не скованы, на смену неловкости, на смену тревоге приходит облегчение, чуть отдающее чувством выполненного долга. Безусловно, она с куда большой приязнью провела б вечер дома, но выбора не осталось, и, в конце концов, это всего лишь Уоттс. Забавно, что минуты назад она вздрагивала, случайно касаясь его в темноте; наблюдая физиономию напарника в непосредственной близости от себя, Ева, вздохнув, обнимает подушку.       Они с Уоттсом провели вместе много бессонных ночей, и в течение этой даже никто не умер, что плюс. Однако одно обстоятельство ее все-таки беспокоит.        – Если завтра я тоже свалюсь с температурой, виноват будешь ты, – безапелляционно заявляет она. Не то чтобы доктор Розалин выступала особенно против внепланового выходного, но заразиться подобным образом… было бы глупо.       – Уговорила, – отвечает душераздирающим зевком Нил. – И кстати, перестань на меня так смотреть.        – Как?       – Как будто я рассыплюсь сейчас.       Его слова заставляют Еву чуть-чуть растеряться. В первую очередь потому, что о том, какое выражение застыло на ее лице, доктор Розалин имеет представление весьма смутное. Она никогда не страдала излишней эмоциональностью, за эмоции в их союзе всегда с лихвой отвечал Нил…       – Ну вот, опять, – поднимает брови тот. – Ева, мне почти страшно!       Но сегодня все идет наперекосяк.       – Слишком прочные стены, а? – отстраненно вопрошает Розалин. Она не надеется, что ей ответят, ни в коем случае не надеется, она просто подводит черту – под несказанным, под неспрошенным, под тем, что по сотому разу крутится в голове. И даже чувствует легкий укол вины, когда напарник мрачнеет:       – Вот надо же было тебе все испортить.       Весь его вид выражает тупое непробиваемое упрямство, Еве более чем знакомое. Поджатые губы, обещающий много всего нехорошего прищур, а черты лица и так донельзя заострились – сие происходит, если Нил застает в кабинете кого-нибудь из сверхлюбопытных коллег или, скажем, пациенты настойчиво рвутся в лучший мир. Последних надо удерживать, и Нил держит. Не так, как лечащие врачи. Уоттс подстраивает оборудование под каждый отдельный случай, посредством такой-то матери уговаривая почтенных стариков и старушек продержаться еще немного, а застуканный, пристыженно умолкает и порывается куда-нибудь убежать.       Судя по напряженному сопению, сейчас его тоже подмывает отскочить, и подальше. Доктор Уоттс будто и впрямь ждет удара; доктору Розалин кажется, что в этом они потрясающе похожи.       Поддавшись внезапному порыву, Ева, фыркнув, тянется к напарнику.       Ничего, в общем, предрассудительного, просто касается лба тыльной стороною ладони. Сначала ей кажется, что Нил шарахнется в сторону, возмутится, съязвит, но нет – выражение лица его немного смягчается, он терпит молча, кажется, даже не дышит. Все к лучшему, жар почти спал. И пусть шансы подхватить какую-нибудь простудную пакость от этого не уменьшились ни на йоту, а утро обещает быть очень недобрым, доктор Розалин чувствует себя гораздо спокойнее. Ей… определенно стоило остаться в этой квартире.       Благодушный настрой Евы Розалин исчезает в один момент.        – Уоттс.       – Я весь внимание.        – Без рук.       И Нил, за мгновение до накрывший ее пальцы своими, нехотя убирает пятерню. Ева успевает заметить, что ладонь у него сухая и теплая, что осторожно перехватив ее руку, коллега, кажется, слегка шалеет от собственных действий. Уоттс вытягивается на спине и сбито бормочет что-то не слишком внятное; Розалин слушает лишь в пол-уха, надеясь, что все сказанное – не извинения.       – У тебя пальцы изрезаны. Только сейчас заметил, – оправдывается Нил.       Наверно, в другой ситуации Ева бы среагировала куда более резко.        – Слушай, мне правда жаль, что ты целый день возилась со всей этой макулатурой, – оправдывается Нил.       И еще раз подумала бы над тем, чтобы собраться с силами и уехать домой.        – Обещаю больше не оставлять тебя на растерзание всей этой офисной жути, – уже веселее закругляется Нил, хотя голос его не покидают смущенные нотки.       Но сейчас Розалин слишком устала и до чертиков хочет спать.       – Принято, – соглашается Ева, чье желание заткнуть Уоттса подушкой становится все сильнее. Если он скажет еще что-нибудь…       – Готов поспорить, ты по-другому представляла свой идеальный день.       Молчаливый взгляд, которым доктор Розалин награждает напарника, кого-нибудь не столь подготовленного способен загнать под стол; в нем – раздражение, и угроза, и ярость тысячи солнц, обрушивающихся на виновника э... торжества. Однако у Нила – иммунитет, Нил собой более чем доволен. Потягиваясь, он заводит руки за голову и объявляет:       – Понял, заткнулся. Спим.       Сомкнув саднящие веки, дорвавшись в конце концов до подушки, Ева Розалин с обреченностью понимает, что заснуть ей сегодня удастся навряд ли.       Она делает то же, что и всегда перед сном: выравнивает дыхание, отмечает, как постепенно, одна за другой расслабляются в теле все мышцы. Она не думает о работе и гонит прочь от себя лица пациентов, их голоса, детские, взрослые, благодарные и обвиняющие; она не двигается, отчаянно не желая беспокоить своей бессонницей Нила – с него на сегодня достаточно. Ее сознание неприятно гудит, в последнее время подобное случается слишком часто... Ей просто надо отвлечься. Подумать о чем-то нейтральном.       Нейтральных тем не находится, и, презирая себя за слабость, доктор Розалин сосредотачивается на ощущении чьего-то еще присутствия. Работает: понимать, что она не одна, почему-то приятно. Присутствие кого-то второго умиротворяет, хотя бы чуть-чуть, – и пусть, ровно на эту ночь, вторым будет Уоттс. До тех пор, пока он не начнет вертеться, лунатить или проделывать что-нибудь столь же нервирующее, Розалин готова терпеть.       Когда Нил, стараясь поменьше шуметь, привстает, Ева скрипит зубами и чувствует, как внутри вновь поднимается раздражение, а с ним и что-то беспомощное, почти слезливое. Благо, она уже засыпает, и эмоции ее спутаны, сглажены. Но обрушить на голову напарника гневную тираду все равно хочется – и Ева обязательно выскажется: если Нил еще раз коснется ее волос (неужели рассыпались по подушкам так сильно?), или снова решится заговорить, или…       Доктор Розалин хмурится; сердитое выражение не покидает лицо Евы даже во сне.       Нил без зазрения совести укрывает ее одеялом.