Зелёная радуга

      Осознание огромной потери до меня дошло далеко не сразу, осознание того, что теперь ничего не будет как прежде. Ведь до этого была полная неопределённость, каждый день был наполнен страхом, но при этом он нёс надежду на чудо. Можно было кормить себя иллюзиями и верить, что скоро всё образуется. Сейчас всё стало фиксированным, был получен однозначный ответ, а иллюзии оказались разрушены. Жизнь по тому сценарию, что я себе нафантазировал, попросту невозможна, и мне уже сейчас нужно приучаться жить по-новому.       Но слишком многое произошло за единый миг и слишком многое перевернулось во мне вверх дном. Горькая безысходность превратилась в железную решимость, а тихое смирение сразу же уничтожилось невозможной надеждой. Сокрушающая радость сменилась ещё большим отчаянием, чем до этого, от понимания невозможности разделить с Лендалем тяжесть его бремени, от невозможности подставить ему своё плечо тогда, когда он больше всего в этом нуждался. И среди этих чувств опустошение ещё долго не могло найти для себя лазейку, но когда оно настигло свою добычу, мне стало некуда от него бежать.       И после этого череда моих дней слилась воедино в какой-то перекрученный поток, бегущий с неимоверной скоростью, каждый из которых был наполнен суетой и бесконечными заботами. Но за этими хлопотами терялось ощущение времени и терялось ощущение одиночества, ведь стоило мне хоть на миг остановиться, хоть на секунду остаться наедине со своими мыслями, так горькая реальность догоняла меня и впивалась острыми клыками в душу. И душа моя моментально начинала зиять пустотой, да что тут приукрашивать, часть меня оказалась попросту вырвана с мясом, и едва ли на данный момент эту дыру можно было заполнить хоть чем-то.

***

      Когда мы покинули обжигающий Аль-Мухит, то сделали так, как Лен нам посоветовал, мы рассказали миру истинную, хоть и несколько усечённую правду. Торжественно и, как по мне, даже излишне пафосно было объявлено о том, что серпенский правитель соблаговолил лично спуститься в Бездну, чтобы внести свою лепту в то сражение, что вели маги и учёные в последние несколько месяцев.       Мне казалось, что город после этого должен был погрузиться в благочестивую и тихую скорбь, чтобы почтить жертву Лендаля, но, разумеется, не было ни спущенных флагов и траурных процессий, ни минуты молчания в полдень, которой чтили подвиги героев. Но так ведь никто же и не умер, верно?       Абсолютно верно… Просто я настолько привык, что в умах людей Бездна была тем местом, из которого не особо-то возвращались обратно, по крайней мере, такое путешествие всенепременно было чем-то незаурядным и невероятно опасным, что мне в некоторой степени стало даже немного обидно за то, насколько спокойно эта весть оказалась воспринята окружающими. Я бы даже сказал, что услышал некий всеобщий вздох облегчения, мол, наконец-то за проблему взялись по-настоящему серьёзно, теперь уж точно можно ни о чём не переживать, раз аж целый серпенский правитель закатал рукава своих светлых одеяний и взялся за работу.       Пожалуй, такая реакция имела вполне здравое и рациональное зерно, ведь среди всего того безумия, что нас окружало, спасти мир могло только какое-то другое, ещё большее безумие, нечто находящееся в шаге от божественного чуда. Так что странного в том, что его сиятельство Лендаль ибн Антара тоже решил внести свой вклад в это сражение, отправившись прямиком в сердце Бездны?       И как бы кощунственно это ни звучало по отношению к Деве и Охотнику, сейчас подобные божественные чудеса раз за разом вершили вовсе не боги, а все те люди, кто не опустили руки и приняли вызов, что бросило нам мироздание. И одним из этих людей был мой Лендаль. А потому всем своим видом я должен был внушать непоколебимость и уверенность в подобном решении, я должен был демонстрировать, что всё происходящее идёт строго по плану, всё именно так, как и нужно, и что наша разлука вовсе не разлука, а лишь временное расставание. Я ни единым словом или жестом не должен давать понять окружающим, что и сам не знаю, сколько эта разлука будет длиться. Я неизменно одинаково обязан реагировать на вопросы любопытствующих, отвечая, что король Лендаль вернётся только тогда, когда будет точно уверен в безопасности магических опор нашего мира, но пока что нам придётся обходиться без него. И пускай в этих словах не было ни капли лжи, мало кто из людей был в курсе того, какая иная чудовищная причина удерживала Лена в Аль-Мухит на самом деле.       Встретиться с Лендалем вновь мне так и не довелось. Сначала я не придал этому особого значения, я прекрасно осознавал, что попасть в Аль-Мухит физически у меня попросту не выйдет, да и душа моя едва ли находила тропку к Океану. Обрывки снов длились не дольше нескольких секунд, мой берег был разорён огненным штормом, а белые цветы увяли от жара. Пару раз в Аль-Мухит меня водил Игнеус, но ситуация от этого не особо изменилась, наши встречи длились до преступного мало, если это можно было назвать встречами. Лена получалось увидеть лишь мельком, да и то издалека, прежде чем сон начинал рассыпаться. Но я помнил слова Антары о том, что для вознесения на эфирный уровень требуется совершенно иная ментальная форма, так что не жаловался, поскольку Лену было не до свиданий вовсе не из прихоти, а для меня самым главным было убедиться в том, что с ним всё в порядке. Ведь даже так я всё равно слышал его танец, уверенное звучание шагов, мощный рокот небесных волн, вторящий этим шагам, и эти звуки приносили хоть какое-то успокоение. Слыша биение сердца Океана, я мог себе говорить, что всё будет хорошо, мне просто нужно набраться терпения.       Но со временем от таких недовстреч стало только тяжелее. Я слышал в этом танце хрупкость и звенящий надлом, я видел боковым зрением тёмную дымку у горизонта, я знал, что именно там таилось. Несмотря на название «семена», от них тянуло густым запахом калёного железа, от них явственно ощущался животный голод. Игнеус назвал их точками фиксации, нотным станом, необходимым для записи дальнейших последовательностей, но как ты их ни называй, за ними угадывалась незримая длань их сеятеля, они оставались вполне конкретной угрозой для всех нас, ведь они, как и я, тоже терпеливо ждали своего часа.       И моё горькое отчаяние заключалось вовсе не в том, что мы оказались разлучены и лишены возможности видеться, а в том, что, когда я впервые увидел Лендаля в сиянии его истинного могущества, сила эта меня воистину устрашила. Я узрел, что значит божественность, и я догадывался, что такая огромная мощь способна сделать с человеком. Я точно был уверен, что это вовсе не то, чего желает Лен, но это то, чем он вынужден быть ради всех нас. Это то, чем он может навсегда остаться, если мы не сумеем вернуть ему человеческую судьбу. Судьбу, которой его лишили практически по щелчку пальцев.       — Для чего тогда вообще нужен Ларум? Для чего тогда всё то, что я делал, и всё то, что до сих пор продолжаю делать, если оно не имеет никакого смысла? Если тот, ради кого я стараюсь, никогда этого не увидит?       Брас медленно приподнял сонную морду, шевельнул ухом в мою сторону, но через пару мгновений снова уткнулся носом в сложенные лапы, неловко свернувшись на своей лежанке. Я осторожно погладил своего защитника, утешая его, но по большей части утешая самого себя.       Вопреки моим опасениям коты-охранники пережили сокрушающую атаку Намура, хотя довольно сильно пострадали, получив множественные переломы и ожоги, но, к сожалению, раны Рейна оказались столь серьёзны, что его так и не удалось спасти. Шари постоянно сиротливо оглядывался в поисках своего брата и никак не мог привыкнуть к потере, к тому, что он остался совсем один, и сейчас большую часть времени проводил у лежанки Браса, жизнь которого уже была вне опасности, но который всё ещё не оправился от травм и почти не вставал. О том, чтобы исполнять роль охраны не могло быть и речи, но я наотрез отказывался брать им замену, это казалось мне предательством, они встали на мою защиту в безнадёжной схватке, они встали на мою защиту тогда, когда рядом никого не было. Отослать их — окончательно смириться. Смириться с тем, что жизнь бесповоротно изменилась.       Придётся и вам, ребята, тоже научиться жить по-новому, придётся, как и мне, привыкнуть к ощущению гложущей пустоты. Я прижался к тёплому кошачьему боку и прикрыл глаза, из которых покатились слёзы, орошая влагой грязно-белую шерсть в подпалинах. Я держался перед подданными, близкими друзьями и абсолютными незнакомцами, я не снимал маску ни днём ни ночью, но в данную минуту рядом не было никого, от кого нужно было скрывать свои чувства, не было никого, кому нельзя было слышать то, что я наконец осмелился произнести вслух.       — Зачем это всё? Зачем мне этот мир без него? Я думал, всё будет намного легче, мне казалось, что я гораздо сильнее. Но это ложь и самообман. Всю жизнь бегать в Океан, чтобы взглянуть на него украдкой? Но даже если мы сможем иногда видеться, это же совершенно не то! Ведь одно дело просто ждать его возвращения, а другое – осознавать, что…       Рыдания перехватили мне горло, и я замолчал, чтобы не сказать что-то уж совсем позорное. На самом деле я жалел не себя, я оплакивал не наше совместное будущее, которое лопнуло в единый миг, словно мыльный пузырь, я бился в истерике от того, что только сейчас до меня начал доходить истинный смысл слова Дана про то, что значит быть служителем мироздания и какова цена этому служению. И тот, кто отдал всего себя этому делу, не получит ничего, кроме забвения, та огромная жертва, которую принёс Лендаль, та огромная цена, которую он уплатил, останется без отплаты с нашей стороны.       — Что, если он так и останется запертым в Аль-Мухит, ведь тут ему больше нет места? Что, если не получится обмануть мироздание? Что, если вопреки любым нашим усилиям, всё равно ничего не выйдет, и он вернётся Антарой? Как бы я ни ценил и ни уважал своего протектора, но… Но…       Шари смотрел на меня умным взглядом, но молчал. Может, не знал ответа, а может, не желал мне его говорить. Да я и не ждал его, в самом-то деле, я разговаривал сам с собой и сам у себя искал эти ответы. Шари тоже это прекрасно понимал и не перебивал, он участливо заглядывал мне в лицо и лизал горячим шершавым языком мою ладонь, требуя ласки и требуя отвлечься от этих мыслей.       — Что, если он не захочет возвращаться вовсе? — слёзы понемногу иссякали, но вопросы, терзавшие меня все эти дни, рвались наружу. — Что, если укрощение звёзд займёт так много времени, что он окончательно превратится в нечеловека? Он станет божеством и утратит себя, он утратит свои земные привязанности и позабудет про нас? Потому что я всё ещё не вижу нашего будущего, я не вижу дороги, по которой мне нужно идти. Неужели та наша встреча была последней? И мы больше никогда не встретимся хотя бы для того, чтобы просто попрощаться?       — А что, если ты ничего не видишь, потому что слишком торопишь события? — раздался голос Карии за спиной, которая осторожно прикрыла за собой дверь и присела рядом, тоже запустив руки в опалённую шерсть одного из котов.       Охранники, почувствовав её присутствие, одновременно тихонько замурлыкали и позволили рукам целительницы тщательно исследовать свои тела, подставляя розоватые животы под её заботу.       — Всему свой час, — мягко произнесла она. — Мало какая рана способна затянуться в единый миг, мало какая болезнь отступает сразу же, стоит лишь принять лекарство. Взгляни на них, помнишь, как они выглядели, когда мы их только обнаружили? И сколько времени мне потребовалось, прежде чем получилось избавиться от последствий заклятия, расплавляющего плоть?       Я кивнул, отогнав от себя зрелище кровавого месива, в которое превратились мои коты-охранники, после ночного сражения с мятежным альхикматом.       — Сильно их тогда потрепало, но я сделала что могла, и сейчас всё зависит только от их жажды жизни. Чтобы полностью исцелиться они должны хорошо есть и побольше спать, позволив животной природе победить этот недуг. Но с ними всё будет в порядке, я уверена в этом. А будет ли всё в порядке с тобой, брат?       — Я не знаю. Ты мне скажи.       — И я не знаю, Санитас, — она взглянула на свои руки в переливающихся морозных узорах и положила прохладные ладони мне на щёки, утирая с них влагу.       Я с удивлением заметил, как сильно моя сестра повзрослела буквально за несколько недель, а её взгляд перестал быть взглядом смешливой девочки, обретя твёрдость адаманта, рождённого в недрах вулкана.       — Но я разговаривала с Таиром, и он подтвердил, что это было истинное воскрешение. Настоящее преодоление смерти. Если бы мне тогда не удалось вернуть Лендаля к жизни, то я бы просто исцелила очень тяжёлую рану, но не более того. Лен так бы и не пришёл в себя, он так бы и остался лишь пустой оболочкой, а его душа обернулась бы частью сонма душ Королей. Лендаль стал бы таким же, как Таир. Но из-за того, что это было возрождение, очищение судьбы и жизнь в некотором роде с чистого листа, то он сейчас и должен находиться в зоне нестабильности, прежде чем сможет полноценно укорениться. И потому нам всем нужно правильно относиться к подобному явлению и помочь ему в этом, а не сокрушаться из-за того, что ещё не случилось и не факт, что вообще произойдёт. Милый брат, ты подумай вот о чём, на нём больше нет ошейника и нет наложенных им ограничений, он больше не инструмент и не заложник серебряных пут, он живой и при этом свободный от прошлого бремени, просто теперь так вышло, что он оказался связан совсем иными путами. И пускай сейчас Лендаль не может жить среди нас, это не страшно, ведь это не потому, что его время уже прошло, а потому, что время для него, возможно, ещё не настало. Для того, кем он стал.

***

      Разговор с сестрой привёл меня в чувство и напомнил о важном, и самым важным было то, что сражение за мир ещё не закончено, а потому рано рассуждать о наградах. Важным было то, что Лендаль сражается не один, у него есть мы, и мы способны быть его надёжным якорем в этом самом мире. А ещё важным было то, что он рано или поздно завершит свой танец светил, и то, что Игнеус выявил слабую точку поворота его судьбы. Плетение Намура создало довольно высокую вероятность, но всё же не категорическую неотвратимость, и то, что судьба Лендаля до сих пор оставалась достаточно гибка в своём потоке, играло на руку именно нам, а не нашим недругам. А потому сейчас важнее всего было сосредоточиться не на грёзах о нашем счастливом будущем, а на проблемах настоящего, которых хватало с головой. Ведь одна из этих проблем всё никак не давала мне покоя и чёрным аспидом ворочалась в груди, раздирая моё сердце сланцевой чешуёй тревоги.       Я измерял шагами небольшую лужайку, семь шагов туда и семь обратно, итого четырнадцать, а в сумме за неполный час я нашагал уже столько, что сбился со счёта.       Я чувствовал себя, словно будущий отец, ожидающий долгожданную, а главное, благополучную весть о том, что его любимая супруга наконец-то разрешилась от бремени и даровала ему первенца, но который сейчас ничем не в силах был ей помочь. А потому всё, что ему оставалось, так это просто ждать новостей и не находить себе места от волнения.       Будь я в более весёлом настроении, то всенепременно бы пошутил про то, что практически все по-настоящему важные политические решения принимаются не на пышных заседаниях, наполненных закулисными интригами, а среди довольно узкого круга вполне конкретных людей. Так что ничего странного в том, что и судьба магического сообщества сейчас решалась не на вселенском собрании Канона и вообще даже не в академии Спекртума, а здесь, в Алом Доме, куда на небольшой закрытый консилиум прибыли представители не только магиусов, но и храмовников, серпенских жрецов и только Матерь Ночи знает кого ещё.       Да вот только сидеть в своём кабинете и ждать итога заседания оказалось свыше моих сил. Я пытался занять себя хоть каким-то делом, однако всё валилось из рук, мысли неизменно возвращались лишь к одному, а аспид в груди от этого ворочался только сильнее, так что через некоторое время я направился во двор Алого Дома, словно это могло ускорить получение вестей. Впрочем, маячить у главного хода было тоже не слишком разумно, и я даже не рискнул присесть на одну из резных лавочек, стоящих в тени старой сосновой аллеи, слишком уж много там было посторонних глаз и тех любопытствующих, кто всенепременно захотел бы завести со мной разговор и выразить сдержанную поддержку. На данный момент мало кто в столице оставался не в курсе относительно моих близких отношений с серпенским королём, а потому каждый из вельмож считал своим священным долгом повздыхать и посочувствовать нашей разлуке. Толку от этого сочувствия, разумеется, не было никакого, а вести пустые разговоры касательно этой темы мне не хотелось в принципе.       Безусловно, я бы мог бы настоять на своём присутствии на заседании, я же принц, как никак, а рассматриваемая тема касалась каждого из нас, меня в том числе, но я прекрасно понимал неуместность подобной просьбы. Это показало бы, как сильно я нервничаю и не могу дождаться оглашения результатов. Дева милосердная, ну а кто сейчас не нервничает? Да буквально каждый первый! Все мы в шаге от нервного срыва, но я-то как раз своим примером должен был демонстрировать обратное. Я всем своим видом должен был показывать, что ситуация настолько под контролем, насколько это вообще возможно, а потому всё, что я мог поделать в ожидании завершения консилиума, так это мерять шагами не слишком тщательно выкошенную лужайку сбоку от Алого Дома, заросшую бузиной и белой рябиной.       Некогда аккуратно подстриженные кусты, словно почуяв, что нынче над ними не властны ножницы садовника, вволю разрослись и превратились в настоящие деревья, но зато давали мне неплохое укрытие: отсюда я не особо бросался в глаза окружающим, но в то же время мне был прекрасно виден главный вход и все покидающие здание люди.       Наконец-то двери распахнулись и на улицу начали выходить магиусы в разноцветных мантиях своих подразделений, служители Девы и Охотника и даже кто-то из Тайного Приказа. Ага, вот показалась и рыжая голова малефикция, заметно возвышающаяся над толпой. Хотя какого ещё малефикция? Теперь к нему правильнее было обращаться магистр, подчёркивая его статус мага вне категорий.       Игнеус, словно бы почувствовав мой взгляд на себе, обернулся и двинулся к моему укрытию прямиком по газону, осторожно переступая через пучки нежной померанцевой травы.       — Ну что, закончили? — спросил я его вместо приветствия.       — На сегодня да, пока что перерыв в дебатах. Но самый важный вопрос наконец-то решён, моя резолюция подписана.       — Ещё бы они не подписали, — фыркнул я в ответ.       — Да? Я думал, что Канон и церковники так никогда и не договорятся. Но в конечном итоге после долгого спора, а точнее, откровенного срача, было принято официальное решение открыть контролируемые рифты по всей стране. Пока что, разумеется, не везде, а только в четырёх местах, но главное, что начало этому процессу положено.       — Вот видишь, я же говорил, что ты сможешь их убедить.       — Говорил и в довольно цветистых выражениях с упоминанием обосранных задниц, которые они так или иначе поднимут со своих тёплых кресел и начнут ими шевелить, если не хотят и дальше сидеть в дерьме. Но я просто поражаюсь, как даже в текущих обстоятельствах наши стариканы из академии до последнего стояли на своём исключительно из упрямства и гордости, лишь бы ничего не менять в своей жизни!       — Да ладно тебе, я почти уверен, что Канон возмущался больше для виду, а на деле они давно были готовы пойти на какие угодно уступки, лишь бы побыстрее снять текущие запреты на использование энергии Бездны, не ударив при этом в грязь лицом.       — Думаешь?       — И не я один так считаю. Ты слышал, что говорят в народе, за стенами дворца? Маги очень не хотят терять своё положение в обществе, а их положение сейчас весьма сильно пошатнулось. И они отчаянно жаждут уже не просто сохранить свою власть, а сохранить хоть какое-то влияние. И тут им представилась такая шикарная возможность не только выйти с честью из ситуации, а выйти героями и спасителями! Ой, поверь, вопреки общественному мнению, в Каноне заседают отнюдь не идиоты, они прекрасно понимают, что вариантов у них не так чтобы много: или быстро оседлать волну перемен, или оказаться выброшенными на обочину жизни. Разумеется, Канон подписал твою резолюцию.       — Ну да, если так посудить, то выбора у них не было, — со вздохом согласился Игнеус. — Но слишком уж тяжко им далось переступить через свою гордость, даже если они противились только на словах. Столько времени оказалось потрачено насмарку…       — Слушай, Санитас… — через некоторое время продолжил он, испытующе заглянув мне в глаза. — Ты же пришёл со мной не о Каноне поболтать, не так ли? А по второму вопросу, который мы сегодня обсуждался.       — Что там? — я постарался унять предательскую дрожь в голосе и в пальцах.       — Не буду юлить. Известия, касающиеся Аль-Мухит, ради которых ты, собственно, и пришёл, не из самых приятных. Брошенные семена так и не удалось извлечь. Мы задействовали всех глубинных копателей и чуть не потеряли троих пловцов, но так ничего и не вышло, семена залегают слишком глубоко. Я ещё жду расчётов от аналитиков, но, как и предполагалось, изъять их без последствий всё же не получится.       Я почувствовал, как по спине потёк ледяной пот, а аспид в груди триумфально заворочался, сдавливая лёгкие своими тугими кольцами, не позволяя вздохнуть.       — Но кое-что сделать всё же удалось, — продолжил он, — мы смогли их искусственно ограничить и погрузить в спящее состояние. Пока что ситуация находится под каким-никаким контролем, но всё равно со временем от естественных флуктуаций даже в таком иссушенном состоянии они однажды дадут ростки.       — И если они всё же пробудятся… — в душе затеплилась робкая надежда на то, что всё не так уж и плохо, но слова Игнеуса её сразу же уничтожили.       — Не если, а когда. И когда эти ростки пробудятся, то без тщательного контроля с нашей стороны они будут просто рвать наш континуум на части.       Хрупкий горизонт расходится трещинами, белёсые корешки впиваются в землю, обвивают собой каждый камешек и каждую песчинку, змеятся бледными отростками и тянутся вниз, глубже, к самому сердцу мира, они высасывают из него все соки и погребают его под своей бледной плотью. И если их не искоренить, то…       — И раз искоренить их уже не получится, — голос Игнеуса сбросил с меня наваждение и вернул в реальность, — то нам нужно дать им жить, нам нужно будет позволить им свободно расти, нам нужно засеять ещё миллионы таких же семян, ох, придётся очень сильно поторопиться, да только…       — Неужели нельзя ничего с этим поделать?       — Решение, в общем-то, имеется, — неохотно ответил он. — Однако тебе оно очень не понравится, и решение это, если честно, было найдено задолго до сегодняшнего заседания…       По тому, как поникли плечи малефикция и какая тёмная тень набежала на его лицо, несмотря на безоблачную погоду, я понял, что сейчас услышу что-то крайне скверное.       — Заклинание Кисеи придётся накладывать в относительно ближайшее время, — через некоторое время вновь заговорил он. — Я был в Аль-Мухит и слышал его волю, я советовался с сахирами и принял к сведению их мнение. Взвесив все риски, мы пришли к выводу, что это самый оптимальный вариант. Но в текущей ситуации, когда всё пошло не по плану и когда Лену осталось укротить ещё половину констант, Кисею начнут создавать Духи-Короли прошлого. Все Духи-Короли одновременно, каждый в своей нише времени, в своей эпохе, медленно и очень аккуратно с учётом вынужденного отказа от потерянной постоянной тонкой структуры и без использования темпоральных манипуляций, дабы не вносить сумятицы, чтобы, когда Лендаль к ним присоединится, он смог сшить воедино все потоки времени и объединить ткань нормального течения естества. Но чтобы это было возможным, потребуется очень много энергии, на это уйдёт вся мощь Аль-Мухит и он будет практически кипеть от нагрузки, а потому Бездну, скажем так, придётся запереть. И не только изнутри, но и снаружи…       — В каком смысле?       — Ну, это не совсем верный термин, мы, наш мир, не станем полностью отсечены от Океана и не лишимся своей магии, но это будет некоторого рода избирательно проницаемый щит, который позволит Королям не думать о том, как бы нечаянно не сжечь мир людей, задействуя настолько огромные мощности. Возможно, через барьер сумеет просочиться особо сильная душа, которая сможет выдержать жар горящей Бездны, но, по сути, на какой-то срок Аль-Мухит будет закрыт для людей и погружаться в него физически вряд ли получится. Когда наступит время поднять щиты, я больше не смогу тебя водить к Океану, прости.       — Как долго? — горло обвивали невидимые кольца аспида, а потому голос меня едва слушался.       — В этом и кроется некая загвоздка, сейчас актуальны совсем другие масштабы и величины, чем те, которые изначально были предусмотрены для данного плетения, оно и без того требует огромный перерасход мощности, но даже так… Оно всё равно не впишется в те сроки, которые предполагались.       — Как долго, Игнеус?       — Я не знаю, я пока что не могу давать конкретный прогноз, не раньше, чем будут получены все расчёты по точкам стабилизации и эффектам перерождения, — Игнеус отвёл взгляд, и я понял, что он всё прекрасно знает, просто не желает мне говорить.       — Просто скажи мне правду.       — Я не хочу огорчать тебя раньше времени, — вздохнул он, — но Мухит нечаянно обмолвился, что те, кто сейчас находятся в мире людей, вероятно, не доживут до того момента, как они закончат. А по моим расчётам получается, что не исключён срок около двухсот лет с нашей точки зрения. Но это пока ещё не очень точно, так что прошу тебя, успокойся!       Но мне не требовалось успокоение, ведь я застыл в полном оцепенении от услышанных известий, которые свалились мне словно снег на голову. Только примирился с тем, что мои встречи с Лендалем будут нечастыми, но они всё же будут, так и этого меня лишили! Жить как раньше? Мечтать о свадьбе и счастливом будущем? И думать про это забудь, принц Санитас!       Перед глазами замелькали цветные пятна обморочного состояния, но я взял себя в руки и выплеснул этот гнев и эту силу в свой дар, потребовав у мироздания ответ.       Так ли это? Действительно ли всё это неизбежно?       Мироздание не стало изворачиваться, оно сразу же ласково обернуло меня шёлком расписных картин грядущего. Это достоверная вероятность, благая и безопасная. Нам больше ничего не грозит, мы получим двести лет гарантированного мира и гармонии. Лен выиграет свою партию, Лен исцелит нашу вселенную. Мы все помогли ему в этом. Мы все были частью его великого деяния и теперь мы можем спокойно пожинать заслуженные лавры.       Вот и всё, вот это и есть «живая линия времени», единственная тропа, ведущая в будущее. Именно так и должны были сложиться события, чтобы зияющая пропасть обречённости осталась далеко позади. Мы будем наслаждаться триумфом, в то время как Лендаль останется в пропасти Бездны совсем один. Хах, а я ведь клялся не оставлять его, держать за руку и капля за каплей наполнять его сердце своей любовью…       — Почему ты раньше не сказал? Ты тоже был в курсе, не так ли?! — закричал я на Игнеуса.— Неужели нет другого выхода? Ты же умный, придумай что-нибудь!       — Вот именно поэтому я и не хотел ничего рассказывать, пока не убедился, что «нет другого выхода»! — передразнил Игнеус. — Считаешь меня умнее всех Духов-Королей прошлого? Да меня самого практически поставили перед фактом! Да, я был в курсе, и что? Думаешь, это мой каприз? Моя прихоть?! Что я по своему желанию могу переписать законы физики, просто стоит очень сильно захотеть?       Воздух вокруг малефикция подозрительно заискрился, и мне показалось, что трава под его ногами начала тлеть.       — Считаешь, ты единственный, кто лишился половины сердца и души? — сдавленно прошипел он. — Как ты можешь быть таким самовлюблённым, Санитас, вечно думаешь только о себе! Рассуждаешь так, словно мы с тобой находимся не в одной лодке, а я ведь тоже лишусь очень важного для себя… человека! В Аль-Мухит у меня остался мой… Мухит.       — Я ничего такого не говорил, не преувеличивай!       — Проклятье, короли… Знали обо всём с самого начала. Они, оказывается… Уже давно были к этому готовы… — Игнеус начал запинаться, а обычно румяные щёки пугающее побледнели. — Ведь в жертву будет принесён не только Лендаль, но и мой Король тоже… Чтобы всё это было возможным, он вообще перестанет быть. Потому что именно он станет тем самым щитом между мирами!       Я увидел в глазах Игнеуса тоску и тёмную боль, а ещё истинную любовь, которой его лишили. Как же я раньше не понял, как же не догадался? Я действительно самовлюблённый глупец, не видящий ничего дальше собственного носа. Я и правда настолько ослеплён гордыней, что отворачиваюсь от тех, кто всегда был со мной на одной стороне.       — Извини, мой друг, я был неправ. Конечно же, ты ни в чём не виноват.       — Нет, это ты извини, что так сорвался.       Налетевший ветер надрывисто зашумел кронами сосен, а над головой закричала какая-то птица, потревоженная от полуденной дрёмы. На нас посыпались веточки и мелкий сор, и спустя мгновение яркая чёрно-жёлтая пташка выпорхнула из зарослей рябины и с возмущённым стрёкотом полетела куда-то вглубь парка по своим птичьим делам. Несмотря ни на что, жизнь продолжала идти своим чередом и не собиралась останавливаться.       — Судьба отбирает у нас самое ценное, не так ли? — спросил я больше у самого себя, чем у малефикция.       — Судьба ли? — Игнеус положил мне руку на плечо, и я ощутил невероятный жар от его пальцев, прожигающий даже через рубашку. — Судьба лишь инструмент в руках того, кто принёс нам эти лишения. Но судьба и наш инструмент тоже, ещё поглядим, чья возьмёт. Так что не отчаивайся, Санитас. Не отчаивайся хотя бы ради меня, потому что мне…       Игнеус замолчал и больше не произнёс ни слова, он лишь снова несильно сжал меня за плечо и, развернувшись, двинулся в обратную сторону, куда-то по направлению к входу в подземную часть здания, где располагался его Храм.       Я тоже больше ничего не сказал ему, я видел какой немалой ценой ему давалось то, чтобы держать спину ровно, чтобы шествовать так, как подобает магистру, вежливо кивая идущим навстречу жрецами и церковникам, а не сгибаться под тяжестью своего горя. Горя не великого магиуса, а простого человека, разлучённого со своей второй половинкой.

***

      Тени скопились в углах, не решаясь вылезать под приглушенное сияние светильников в коридоре, дожидаясь удобного случая, чтобы, когда свет погасят, наконец-то выбраться из укрытия и затопить своей лиловой мглой весь дворец. Но зато эти глубокие тени были знамением того, что скоро на Аргеструм опустится недолгая ночная прохлада, которая позволит немного перевести дух утомлённому дневным зноем городу.       Я же стоял у резной решётки, за которой находился вход в башню моей «принцессы», не решаясь открыть дверь и переступить порог. И, пожалуй, никогда уже не решусь. Хозяин этих покоев больше сюда не вернётся, а значит, мне тоже нечего здесь делать.       Так почему же ноги привели меня в это место?       Я взглянул на ключ от дверей, висящий на поясном ключе, который тоже никогда не будет использован вновь, осознавая, что вопреки доводам разума, я не смог его снять и выбросить куда подальше, чтоб глаза даже не видели, а так и оставил висеть со всеми остальными ключами, которые мне требовались каждый день. Ответ прост до неприличия, это потому, что хоть разумом я давно принял потерю, но сердцем упорно отрицаю её. Я всё ещё слабовольно возвращаюсь сюда и прислушиваюсь у двери, словно жду…       Вот чего я жду?       Что вселенная сообщит, что это было понарошку, извинится за причинённые неудобства и всё вернёт на свои места?       Я отвесил себе ментальную оплеуху. Возьми себя уже в руки, Санитас! Ну сколько можно скулить об одном и том же? Ты успел его похоронить и смирился с этой потерей, когда занёс над ним свой клинок! Ты сделал свой выбор, ты собственноручно убил Лендаля и сам отказался от своего счастья! И ведь хватило же у тебя тогда решимости?       Хватило. Потому что так было необходимо. Это был единственный вариант, которого никак не избежать, чтобы будущее могло существовать.       Но скажи, о чём ты думал в тот момент, прижимая к себе холодеющее тело Лендаля? О своих эгоистичных фантазиях? Нет, ты корил себя за то, что в тот злосчастный день, когда всё началось, ты не успел вернуться из Ларума вовремя, ведь спустя всего несколько часов его телом уже завладел самозванец. Ты проклинал себя за то, что оказался слишком слаб и не смог уберечь Лендаля… Но главным образом твои мысли были о том, что ты отдал бы всё на свете, лишь бы увидеть его в последний раз, чтобы хотя бы попрощаться.       И твоя отчаянная молитва была услышана, тебе дали такую возможность, более того, не попросили ничего взамен… Тебе позволили не только увидеться с ним, тебе позволили коснуться его шелковистых волос и услышать негромкий голос, наполненный бесконечной любовью.       И вот это твоя благодарность? Вот это жалкое нытье? Ты плачешься, что этого, оказывается, тебе было мало, хотя тебе дали куда больше, чем ты того заслуживаешь?! А какого хрена, моя ж ты светлость? Засунь свои хотелки куда подальше и довольствуйся тем, что имеешь.       Санитас Альба, вся твоя проблема в том, что как бы ты ни прикрывался высокими идеалами, ты жалеешь исключительно себя и оплакиваешь именно что своё будущее! Ты испорченный ребёнок, мнящий, будто весь мир вращается вокруг него! А ведь ты с такой благодарностью уцепился за идею о том, что пока Лендаль сражается там, то твоя битва будет происходить здесь, ты с такой готовностью взвалил на себя эту ношу, желая облегчить тяготы своего возлюбленного, так почему теперь ты выставляешь всё так, словно тебя обманули? Почему ты обвиняешь Лена в том, что он не сказал тебе про Кисею? Да, ты видел, что он что-то недоговаривает и не может в чём-то признаться, но что с того? Он не говорил тебе о тысяче вещей, разве ты ещё не привык? Ты и без него знал правду про семена ещё тогда, когда заглянул в душу Намура, ты узрел багрянец жестокой судьбы и сам должен был сообразить, к чему всё в итоге идёт!       Так почему ты упорно не учишься на своих же ошибках?!       Потому что таково проклятие дара эвентуала! Такова защитная реакция психики, когда сердцем ты давно знаешь истину, но разумом упорно отказываешься её принимать, лишь бы подольше тешить себя желанными иллюзиями!       Вот он аспид, который точил меня изнутри и не давал покоя! Это вовсе не моровой змей, несущий проклятие, это был я сам, та часть меня, которая не испугалась взглянуть реальности в лицо!       Ну так неужели от того, что я тут стою и мотаю сопли на кулак, что-то может измениться? Нет, это лишь тщетные попытки оправдать своё бессилие. В то время как сейчас мне нужно думать о куда более важном, о том, что вопреки всему Лендаль жив, и он делает то, что должно, а потому и я должен делать всё, зависящее от меня.       И ведь мне даже не нужно искать себе занятие, чтобы отвлечься, я же сейчас шёл в совсем другое место, мне ещё нужно зайти к отцу и отчитаться о выполненном поручении, а завтра с самого утра предстоит заседание министерства, где моё участие в качестве представителя власти обязательно, потому как Альба с Патией планируют объединить свои транспортные сети уже в этом месяце.       Ох, впереди у меня ещё очень много работы, отныне у альбийского кронпринца всегда будет очень много работы, а потому я должен запереть своё сердце на замок, на этот самый ключ, что до крови впивается в ладонь, скрепляя алым мою решимость.       А что до башни… Эта башня останется пустовать, она будет нетронутой ждать своего владельца сколько бы времени ни минуло, храня воспоминания о нашем недолгом счастье, уж хотя бы эту малость я способен гарантировать.       Мерцающие огни фонарей в коридоре плавно притушили своё сияние, перейдя в ночной режим, позволяющий разбирать разве что общие очертания предметов, и тени, дремавшие в углах, растеклись по всему этажу, разлились густой чернильной тьмой и обволокли обманчивой мягкостью фигуру принца, отвернувшегося от резной решётки, за которой его больше никто не ждал.       Несмотря на поздний час отец ещё не спал и вряд ли собирался ложиться в ближайшее время, единственным послаблением можно было назвать лишь то, что он сбросил домашний камзол и распустил галстук, но он до сих пор сидел за рабочим столом, составляя какие-то распоряжения и указы.       — Ты просил меня кое-что разузнать, держи, — я положил пухлую папку на стол, и без того заваленный кипами документов. — Поверь, тебе это будет очень интересно.       — Ты собрал для меня свежайшие сплетни? — спросил он, не отрываясь от работы.       — И не только, это отчёт касательно наших союзников. Здесь список самых пострадавших отраслей и необходимых потребностей на текущий квартал этого года и кое-что, что я выведал по своим каналам касательно истинного положения дел в других странах, которые стоит учесть. Там всё расписано, прочитаешь. А ещё я буквально час назад разговаривал с Вален-теном по зерцальной связи, так что сплетня, которую я тебе принёс, даже не успела остыть.       — И что же сказал наш драгоценный кузен?       — Наш золотой лотос востока и сиятельный отпрыск принца Нейво, пользуясь своим положением сановника, выведал кое-что вкусное и сразу же шепнул мне на ушко. Ти-Чиаф не только поможет Халифату материально, но и выделит самое ценное, что сейчас существует, своих магов и специалистов, уже освоивших чары и технологии по новым магическим протоколам с целью обучения ими халифатских коллег. Это практически решённый вопрос, так что просто жди официального письма из Ти-Чиафа, в котором они положительно ответят на нашу просьбу, но понимай уже сейчас, что одной проблемой для Альбы стало меньше.       — Отрадно слышать, — отец запечатал сургучом письмо, которое он писал, и бросил его в корзину для корреспонденции. — Значит, можно будет отказать Халифату с чистой совестью. Нам и самим-то не хватает специалистов, какая уж тут внятная поддержка златорожцев? Есть что-то ещё?       — Джаракта готова выделить помощь в натуре своим соседям через пролив, то есть Тенебрии и Мерцающим островам, вот список продуктов и товаров, которые они собираются предоставить. Но по факту корабли уже сейчас курсируют через Закатное море, выгружаясь в Лале.       — И я так понимаю, Джаракта всё равно не упускает возможности получить с этого немалую прибыль?       — Отнюдь! Гильдия Негоциантов работает если не в убыток, то в лучшем случае в ноль, предоставляя даже самые дефицитные товары по себестоимости.       — Неожиданное для них решение, надо полагать, они рассматривают данный кризис как инвестицию в свой бизнес. Поставить такого гордого союзника в положение своего должника дорогого стоит, наверняка они рассчитывают на то, что Тенебрия, чтящая честь превыше всего, сторицей отблагодарит их в будущем. Что по Шакчу?       — Не отсвечивают, — я пожал плечами. — Удивительным образом не нашлось никакой новой информации, даже догадок.       — Это плохо, на официальные запросы они тоже не отвечают. Попрошу Морголо подёргать за ниточки своих шпионов, но это уже потом, сейчас меня больше всего интересует мой самый важный союзник. Как ты сам, Санитас?       — Со мной всё в порядке, не переживай, — я постарался придать лицу максимально нейтральное выражение.       — В порядке, говоришь? — отец прищурился, и в его взгляде я прочитал укоризну.       — Ну, насколько это возможно.       — Игнеус мне рассказал, — безо всяких уточнений произнёс отец, и мне сразу стало понятно, что это был за рассказ.       — Мне очень скверно, — вздохнул я спустя несколько долгих и тягучих секунд. — Но я справлюсь.       — А он справится?       Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться о ком он спрашивал, и я постарался отогнать мысли о звучании хрупкого танца в полуденной тьме зенита Аль-Мухит, когда ответил ему:       — Он тоже очень сильный.       — Да, он очень сильный и делает всё, чтобы его считали самым безупречным, самым умным и самым неуязвимым. Но ты-то сам в это веришь? Всё это разыгрывается ради нас, чтобы мы не терзались чувством вины, да вот только Лендаль по-прежнему остаётся человеком, а потому он далеко не всесильный. Ты ведь сам знаешь, какой он на самом деле ранимый!       Отец взял со стола одну из фототипий в резной рамке и пристально всмотрелся в неё, словно там крылся ответ на какой-то сакральный вопрос. Это был портрет двух королей в парадных одеяниях: алое и белое, золотое и серебряное, Арист и Лендаль. Но несмотря на строгие позы и серьёзные выражения лиц, весь излишний пафос изображения полностью уничтожался тем, что правители держали в руках вовсе не роскошные геральдические букеты, а только что сорванные с клумбы подсолнухи, за что им потом наверняка досталось от садовников, даром что они короли.       — Санитас, — нарушил молчание отец. — Он человек, который может быть слабым, который желает быть слабым и жаждет в такие мгновения чувствовать возле себя поддержку близких, иначе у него останется лишь один путь. Если он окажется в полном одиночестве, он выберет путь божества, у которого нет и не может быть сердца, потому как это непозволительная роскошь. Он выберет путь, в котором у него не будет самого себя.       — Да, я прекрасно это осознаю, и ты даже не представляешь, как я этого страшусь. Но что я могу поделать?       — Ты можешь отправиться к нему в Аль-Мухит. Ему сейчас как никогда нужна твоя забота, не наши молитвы и отстранённая любовь, а тот, кто будет любить его по-настоящему, как человека, а не как идеализированное божество. Тот, кто будет находиться рядом, а не взирать с расстояния.       — В том-то и дело, что я не могу быть для него такой поддержкой! Разве ты не понял, что они собираются сделать? Разве Игнеус не сказал, что лишь вопрос времени, когда вход в Аль-Мухит будет закрыт?       — Отчего же? Я всё прекрасно понял, а потому тебе следует сделать это, пока ещё есть такая возможность. И остаться там даже после того, как границы миров окажутся закрыты.       — Ах, если бы я мог себе это позволить! Думаешь, я бы не бросился к нему, если бы мог? Да, мне ужасно хреново без него, но есть вещи, которые куда более важны, чем пустота в душе. Лендаль сделал всё возможное, чтобы возродить Серпен, объединить под своим именем разбросанный по миру народ и стать его правителем, а потому я должен продолжить его начинание и нести его наследие в будущее, ведь Арист Альба не может быть правителем сразу двух стран, не так ли? Или ты предлагаешь мне бросить всё, чего мы добились? Нет, мой долг быть здесь и вести своё сражение здесь.       — Если уж говорить о долге, то ты должен стараться не повторять моих ошибок, — отец поставил на место фототипию, а потом и вовсе положил её лицом вниз, словно не мог вынести надменной серьёзности собственного взгляда. — Потому что я должен был быть рядом с ним ещё тогда, когда узнал, что он пережил огонь Бездны, что он стал Инструментом и заложником политических игр, но не решился. Я был просто глупым принцем, который считал, что превыше всего это выполнять собственный долг. И я оставил его совершенно одного справляться с всеми теми испытаниями, которые выпали на его долю. Я отдалился от него настолько, насколько это вообще было возможно, считая, что так будет лучше для всех, и постарался сделать вид, что его не существует вовсе, хотя желал совершенно противоположного! И ты сейчас поступаешь точно так же, прикрываешься долгом, ищешь для себя оправдания, ищешь отговорки, чтобы не чувствовать себя предателем. Но твой долг — это быть вместе с ним!       — И ты так просто меня отпустишь? Своего наследника, своего преемника и свою самую дорогую инвестицию в политическое будущее Альбы? — невесело спросил я.       — А ты считаешь, что я без тебя здесь вообще никак не справлюсь? Не многовато ли на себя берёшь, Санитас?       Обычно сдержанный во всём отец гневно отшвырнул от себя автоматическое перо и откинулся на спинку кресла с такой силой, что оно чуть не перевернулось от его порыва. Я его явно разозлил своей дерзостью, более того, мне никогда не доводилось видеть на его лице такой бури чувств, словно я смотрелся в зеркало, а не на лик известного своей мудростью и рассудительностью монарха. Но судя по тому, что он сейчас смотрел не на меня, а на свои сцепленные в замок руки, его гнев был направлен вовсе не на своего нерадивого сына.       — Это решение далось мне непросто, — наконец совладал с собой отец. — И ты не думай, что это решение было сделано на горячую голову, оно очень взвешенное и продуманное. Тебе известно, какой дар достался мне от Расула?       — Что-то связанное с чтением эмоций?       — Не просто чтение, я способен разделять эмоции с другими и видеть, что творится на сердце у человека. И понимать разницу между тем, что человек говорит, что думает и что он чувствует на самом деле. И то, что находится у тебя на сердце в конце концов тебя настигнет и погубит. И я сейчас пекусь не только о твоём благе, сын. Если ты останешься здесь, это не принесёт блага никому. Ты будешь несчастен, он будет несчастен. И я тоже не обрету покоя, если не смогу даровать вам то, что вы оба заслуживаете. А ведь я способен это даровать, и если тебе будет так проще воспринимать, то считай, что я наконец-то возвращаю Лендалю старый долг, и цена, которую я за это плачу — справедлива.       — Отец, я тоже немного разбираюсь в чтении эмоций, и то, что ты говоришь, не совсем правда. Твоё решение продиктовано вовсе не рациональностью…       — Хм… Всё время забываю, что ты у меня уже совсем взрослый, — впервые за вечер улыбнулся отец, и с него словно свалился огромный груз, когда он продолжил куда более мягким тоном: — Я безумно за вас переживаю. Ты без него сойдёшь с ума, а он без тебя может и не справиться со своей ношей божественности. И из-за этого я не нахожу себе места от чувства вины, а потому не могу требовать от тебя того, что считается правильным и рациональным с точки зрения интересов страны. Думаешь, я не осознаю, что могу навсегда лишиться своего сына? Но я уже потерял Лендаля! Снова. Я испытал ужас того, что трижды пережил его смерть как свою, и ужас того, что вообще никак и ничем не мог ему помочь в эту минуту. Но понимать, что своим бездействием я обрекаю тебя на медленное угасание, для меня ещё страшнее… Пускай вы оба покинете этот мир, но для нас это будет восприниматься как путешествие в очень далёкую страну, откуда не доходят письма. Мы будем знать, что вы сможете быть там вместе и сможете быть там счастливы, пусть у нас и не получится разделить с вами это счастье. А потому, хоть и слишком запоздало, я дарую вам своё благословение. Ступай к нему, Санитас. Я тебе приказываю как твой король!

***

      Я стоял практически неподвижно, но даже так мелкая песчаная пыль умудрялась каким-то образом забиваться в складки одежды и даже за голенища ботинок, неприятно царапая кожу горячим наждаком при малейшем движении.       У моих ног на четвереньках ползал Игнеус и старательно вычерчивал на песке замысловатые спиральные узоры, причём поразительным было то, что его одежда оставалась практически чистой, ну, насколько чистой она могла быть у того, кто так сосредоточенно рылся в песке.       — Смотри, тут такая штука, долго находиться в Аль-Мухит физически не так-то и просто, как ты думаешь, — раздался голос малефикция откуда-то снизу. — Это место не совсем подходит людям для жизни, а теперь и подавно, так что мы для начала пробудем тут всего один день, а потом уж поглядим. Даже если его величество тебя и отпустил, у Аль-Мухит на всё есть своё мнение, так что прежде времени не рассчитывай ни на что. Может, ничего и не получится вовсе, и если я увижу, что Океан начинает тебя поглощать, то уж прости, но я буду вынужден вернуть тебя обратно.       — Когда я был тут в прошлый раз, то всё было в порядке, — ответил я ему, ощущая, как на зубах скрипит песок.       — Нет, не в порядке, и даже не спорь с этим, — буркнул Игнеус, поднявшись с земли и отряхивая ладони.       — Хорошо, как скажешь. Давай хотя бы попробуем. Что ты вообще сейчас делаешь?       Игнеус аж потерял дар речи от того, что я так быстро согласился его правотой, но всё же ответил, подозрительно поглядывая в мою сторону, словно надеялся понять, в какой момент ему вместо меня подсунули подменыша:       — Изначально я привёл тебя к Океану самым коротким и надёжным путём, то есть к себе. Но это промежуточный этап, ведь для тебя это место не является стабильным и скоро начнёт отторгать. Зато твой берег выстроен на основе твоей души, он питается именно твоей силой и, в случае чего, будет сам тебя защищать. Сейчас я начну искать к нему тропу, так что стой на месте и не дрыгайся.       Игнеус выпустил своего змея, до этого таившегося в рукаве, и крылатый ящер начал тщательно нюхать песок.       Я тоже принюхался, чувствуя в воздухе что-то знакомое, а потом и прислушался. И не ошибся, в шелесте волн мне послышался смех, а потом и ехидный голос, по которому я даже успел соскучиться, прошептавший на самое ухо:       — Нет, варит, тебе нужно не туда, твой берег практически разрушен. Но ты знаешь, куда тебе идти, ты помнишь верную дорогу, не мешкай.       — Я знаю, куда нам надо, — я вгляделся вдаль и увидел, что то, что я принимал за песчаную дымку, на самом деле было клочьями тумана, низко стелющимся над землёй. — Вон там, видишь?       — Нет, о чём ты? — Игнеус посмотрел, куда я ему указываю, и покачал головой.       — А сейчас? — я схватил его за руку, надеясь, что это поможет ему «видеть» моими глазами.       — Всё равно ничего не вижу, но зато кое-то чувствую. Как будто потянуло прохладой и запахом вечернего тумана над рекой, да?       В этот раз я шёл впереди, ведя Игнеуса через туман, и пока шёл, вспоминая дорогу и вспоминания ощущения, на которые нужно опираться, чтобы не сбиться с пути, то думал о том, что так толком ни с кем и не попрощался. Да и вообще, если разобраться, про то, что я ухожу в Аль-Мухит, знали всего несколько человек: Кария и Нора, Набия с Игни, ну и, разумеется, отец. И удивительным было то, что я в принципе не посчитал нужным хоть как-то объявить о своём решении другим и пояснить дальнейшие перспективы подобного поступка. Более того, я отправился в Океан в чём был, я не взял с собой ни единой вещи, кроме тех, что были на мне, словно собрался на небольшую прогулку к обычному морю, до которого рукой подать, а не отправился в путешествие, из которого я, возможно, никогда уже не вернусь. Да и что бы я мог взять с собой, в конце-то концов? Уж точно не чемоданы с пожитками. Но если всё пройдёт удачно, если воды Океана примут меня, то как раз отцу придётся объясняться вместо меня. Вместо меня попрощаться с альбийскими подданными, моими друзьями и нашими союзниками. А ведь с отцом, если честно, я тоже толком не попрощался, но, наверное, это было и не нужно. Мы уже сказали друг другу всё, что необходимо, мы оба сделали непростые выборы и приняли ту ответственность, которую отныне нам предстоит нести.       Путь оказался не таким уж и долгим, неверное, дело было в том, что я уже хорошо понимал, куда мне нужно, словно внутри меня находился какой-то компас, безошибочно указывающий своей стрелкой направление, так что где-то через час мы вышли к острову Дана. Вон уже виднеются знакомые белые тропки, опутывающие холм, и хвойные деревца, дающие густую тень, столь желанную в жаркий полдень, а вон и галечная отмель, заваленная прибитым волнами плавником, от которой вверх шли прорубленные в скале ступени.       Кажется, я чего-то не знал про наклонности Игнеуса и его страсть ковыряться в земле, потому что первым же делом, как мы поднялись на холм, он присел на корточки и зачерпнул полную горсть грунта, после чего растёр его между пальцам и даже подозрительно принюхался.       — Это всё очень странно, — пробурчал он, и я мог поклясться, что он только что лизнул перепачканный почвой палец.       Я оглянулся вокруг, но не заметил ничего странного. Остров как остров, каменистый, с редкой растительностью, никаких тебе пылающих магическим пламенем скал или морозных цветов, парящих в воздухе.       — Смотри, вон фруктовая рощица, — он указал в сторону сада, за которым угадывались стены какой-то постройки. — Деревца высажены рядами, как это принято у нас на юге, а значит, это умышленно сделано рукой человека, а не просто случайный оттиск привычных нам с тобой визуальных форм.       — Ага, и что?       — А вон грядки с овощами, капуста, кстати, привяла, надо бы полить, — и спустя несколько секунд ошеломлённо добавил. — Милостивая Дева, что я несу?       — Что надо полить огород? – усмехнулся я в ответ, наслаждаясь неподдельному удивлению на лице Игнеуса.       — Неужели ты не понимаешь? Это просто поразительное место, а меня сейчас волнует только капуста на грядке! — Игнеус снова присел и упёрся ладонями в землю, а его драконыш принялся деловито выковыривать мелкие камешки и дёргать сорняки, растущие вдоль тропинки. Как я понимаю, это тот самый остров Дана, про который ты мне рассказывал?       — Ну да.       — Это совсем не то, на что я рассчитывал, когда вёл тебя к Океану, у тебя всё может получиться!       — Про что ты вообще?       — Остров, на котором мы сейчас находимся, — произнёс он, — это не зыбкий берег, рождённый из души приходящего, а материальный объект! Великий маг, который тут жил, годами ткал из Аль-Мухит реальность, и эта часть Океана со временем не просто «очеловечилась», она стала действительно настоящей, а потому не зависит от переменчивости воли его обитателя! Это место стабильное и способное к самоподдержанию, пусть во многом несовершенное, но тем и прекрасное этим! Это место, в котором действительно можно полноценно жить!       — Ну, давай тогда изучать мои будущие угодья? — предложил я ему, уже догадавшись, почему голос Антары направил меня именно сюда.       Сначала мы осмотрели так взбудораживший Игнеуса сад, и, кроме кипарисов, которые были высажены больше по краю, обнаружились вполне себе привычные для засушливых краёв оливковые деревья, горная алыча и какие-то другие плодовые деревья.       — Абрикосы уже скоро поспеют, — заметил Игнеус. — Плоды, конечно, мелковатые, но зато обильные и почти нет падалицы. И куда их столько девать, разве что на варенье или сушить на зиму. Тут вообще бывает зима?       Возле сада, в тени деревьев, был разбит огородик и высажено несколько кустов смутно знакомых мне ягод, а за ними обнаружился сарай с инструментом, большая часть которого была самодельным, но всё очень добротным и аккуратно разложенным по многочисленным полкам.       Дальше тропка вела к небольшому, но внешне довольно уютному дому с палисадником, а чуть в стороне под навесом находился колодец с воротом, вон и ведро на цепи, призывно манит, обещая напоить утомлённых зноем странников.       Игнеус подумал о том же, что и я, и споро спустил ведро вниз, умело разматывая цепь. Судя по плеску, вода находилась на весьма большой глубине, но зато она оказалась холодной, сводящей зубы и безумно вкусной, особенно на такой-то жаре!       — Где-то внизу бьют родники, — сообщил Игнеус, с наслаждением напившись и перелив оставшуюся воду в крынку, стоящую рядом, чтобы она нагрелась на солнце.       Я взглянул на огородик, на растяжки, на которых сушились рыболовные сети, на вымощенную гладкой галькой дорожку, ведущую к дому. Совсем не похоже на то, каким был мой берег, эфемерным и сказочным, это было место, где и правда можно по-настоящему жить. Жить как живому человеку, а не как неприкаянному духу. Это место, где все эти годы и жил Дан, самостоятельно обслуживая себя, а если с этим справился благородный маг, а не потомственный селянин, то я чем хуже? Неужели я не сумею?       Хотя мне придётся учиться практически всему по хозяйству, ведь я банально почти не умел готовить и имел очень приблизительное представление о том, как ухаживать за фруктовым садом. Тут навыки дипломатии или искусство махания рапирой мне никак не пригодятся, а больше понадобится искусство владения топором и лопатой.       — Ну уж этому я тебя как-нибудь научу, мой варит, — услышал я смех Антары в шелесте кипарисов. — Или ты настолько плох, что даже не сможешь самостоятельно вскипятить воды? Научу тебя и этому тоже.       — Уж наставь меня на путь истинный, мой защитник, — усмехнулся сам про себя, а вслух добавил, окликнув Игнеуса, который всё ещё исследовал колодец и нехитрый инвентарь во дворе: — Давай в дом!       Дверь в дом оказалось не запертой, даже щеколды не наблюдалось, да и от кого тут запираться, в конце-то концов? Впрочем, дверь прилегала плотно, а на окнах имелись ставни, которые берегли от перегрева солнечными лучами и сильного ветра.       Изнутри дом оказался вполне благоустроенным и не выглядел так, будто его спешно покинули, а так, словно он готовился встречать новых жильцов: всё убрано, чисто, расставлено по местам. Дан явно планировал, что здесь после него будет кто-то жить, и к моему смущению я осознал, что всё было рассчитано как минимум на двоих. Ну а какие выводы можно ещё сделать? Потому что, осмотрев кухню и запасы в кладовой, я заметил, что посуды и всякой утвари было многовато как для одного человека, да и в спальне стояла большая двуспальная кровать, заправленная новым свежим бельём, на которой важно возлежали две пуховые подушки с вышитыми наволочками.       Неужели, прося меня позаботиться о Лендале, Дан предусмотрел даже такой вариант? Мне этот выбор дался ой как непросто, а он с самого начала знал, какое решение я в итоге приму? Я рассмеялся с облегчением, и у меня пропали последние сомнения касательно того, правильно ли я поступаю. Если это единственное верное решение, то какие тут могут быть колебания? Всё, что мне остаётся, так это с благодарностью принять столь щедрые дары от наших отцов.       Когда мы исследовали небольшой рабочий кабинет с широкими окнами, впускающими много света, то на столе, помимо обычных книг, обнаружился ещё один небольшой сюрприз. Сверху увесистого фолианта, судя по виду какой-то ботанической энциклопедии, лежало незапечатанное письмо, адресованное Игнеусу.       — Здравствуй, Игнеус, — начал читать он вслух после того, как я протянул ему конверт. — Если ты читаешь это письмо, то, вероятнее всего, мы с тобой так и не свиделись, и я не смог лично сказать тебе всё то, что собирался. Доверить свои мысли бумаге тоже не самый надёжный способ, но какой уж есть, по крайней мере, это письмо будет лежать здесь до тех пор, пока его не обнаружат. А найти это место, чтобы передать моё послание лично тебе в руки, могут всего два человека, в которых я точно уверен.       Так что я сразу перейду к сути, я рад, что ты раскрыл свой потенциал. Я всё время следил за твоим ростом и успехами и могу с уверенностью заявить, что ты новое поколение магов, ты воплощение того, что при моей жизни было совершенно немыслимым: альбийский маг и серпенский жрец, малефикарус и альхикмат в одном лице. Доказательство возможности невозможного. Не это ли девиз, которым можно обозначить всё то, что выпало на нашу долю? Мы с тобой стали свидетелями того, как в реальность воплотились самые смелые прогнозы и расчёты людей. Но ведь и сам наш мир вновь и вновь показывал нам примеры того, что не бывает безвыходных ситуаций, что тупик существует лишь потому, что мы не желаем из него выбираться и не имеем мужества двигаться дальше. И ты всегда имел такое мужество, ты уже создал многое из того, что в мою эпоху считалось чистой фантастикой, а значит, моё время прошло и настал твой черёд, Игнеус. Настал твой звёздный час.       Но также я надеюсь, что ты не откажешься от знаний и мудрости старого поколения, возможно, мои исследования пригодятся будущим магам и жрецам. И раз уж ты читаешь это письмо, а не просто получил послание на словах, значит, ты сейчас находишься в моём кабинете. На столе должна стоять шкатулка, внутри которой лежит кристалл памяти, совместимый с разъёмами всех современных перчаток. Вынести его отсюда вряд ли получится, я не уверен, что он не утратит своей стабильности, но ведь информация — это совсем другое дело, верно? И в этом заключается её главная ценность, что она весит так много, при этом не веся ничего. Та информация, что на нём хранится — результаты исследований и труды всей моей жизни, я уверен, что ты мудро ими распорядишься. Все знания, что я накопил, теперь принадлежат тебе. Это подарок моему когда-то самому юному, но при этом самому талантливому ученику.       — Это же настоящее сокровище, — благоговейно прошептал Игнеус, закончив читать. — Труды самого Дана Семисердечного, они бесценны…       Я рассеянно глядел из окна на берег, омываемый прозрачными волнами, и думал о том, что теперь не только Игнеусу предстоит много трудиться, разбирая наследие своего кумира, но и меня впереди ждёт немало забот. Отныне у альбийского кронпринца всегда будет очень много работы, но это будет труд, который окупится стократ. Это будет дом, куда Лен сможет возвращаться, это будет дом, где его любят и ждут. Островок реальности, что станет якорем, который надёжно удержит его от окончательного превращения в равнодушное и бесчувственное божество, напоминая о том, что значит быть человеком и что значит быть живым.       Игнеус вернулся обратно, пообещав навещать меня каждые несколько дней и проверять как я тут, и я был в некоторой степени рад, что друг оставил меня в одиночестве. Мне требовалось собраться с мыслями и чувствами, мне требовалось решиться на самое сложное в этой моей авантюре. Как сообщить Лендалю о том, какое решение я принял и как подобрать верные слова, чтобы убедить его принять моё предложение? Вряд ли он него укрылось происходящее и вряд ли он не знает, что я задумал, но всё же я должен сказать ему это лично.       Я взглянул в когда-то фиолетовые небеса, сейчас они были выгоревшие, светлые, затянутые лёгкими перистыми облаками, почти и не отличить от земных, но это только если не смотреть в зенит. Тёмное солнце в белой короне медленно вращалось в центре свода, низвергая вниз потоки света и жара, и, как по мне, слишком уж много жара, но я чувствовал опалённой кожей, что это было правильно, жар сейчас необходим. Лендаль был там, вершил свой танец, уговаривая наш мир не разваливаться на части, и я помнил, что ему нельзя отвлекаться, разумеется, я мог бы подождать сколько требуется, но если так разобраться, будет ли вообще конец у этого танца?       Нет, разговор нельзя откладывать, нельзя просто стоять и смотреть в небо, ожидая какого-то знамения, мне нужно его увидеть.       Я спустился на пляж и зашёл в воду, позволив волнам омыть себя. Море было тёплое, приятно щекочущее кожу, смывающее белую пыль с ладоней и ласкающее лицо свежими брызгами. И я заговорил с самой водой, с самой волной, я вознёс молитву самому этому месту и моё послание было услышано. Еле различимый звон, льющийся с высот, прекратился, но не оборвался в замешательстве, а постепенно стих, завершив музыкальную фразу.       Спустя несколько мгновений Лендаль спустился ко мне с небес, и увидев его, я не удержал вздох облегчения. Я боялся, что цветы и побеги на его коже расцветут ещё сильнее, станут куда более живыми, выпивая жизнь из Лена, а нимб наберёт сияния и затмит человечность в его взгляде, но он был почти таким же, как и в нашу последнюю встречу. Даже лучше, как бы странно это ни звучало, учитывая тёмные круги усталости под глазами и испарину на лбу, вон на щиколотке вообще длинная ссадина, уже начавшая заживать, наверняка запнулся обо что-то во время своего небесного танца. Человеческого в нём сейчас точно было куда больше, чем божественного.       Но Лен не выглядел удивлённым и даже не спросил меня «Что ты здесь делаешь?» или «Как ты меня нашёл?», он просто парил рядом со мной, а потом со вздохом опустился на мелководье, оказавшись по колено в воде.       — Ты не понимаешь, чего желаешь, — произнёс он вместо приветствия, но всё же его лицо дрогнуло, а вся напускная суровость моментально исчезла, как только я взял его за руки и притянул к себе.       — И чего же я желаю? Неужели то, что человек хочет быть рядом с тем, кого любит, это так странно?       — Ты хоть осознаешь, что это означает отказаться от всего? — неодобрительно покачал он головой. — Не просто от своего положения и привилегий, не просто от удобств и развлечений, а от всего своего окружения в глобальном смысле этого слова. От друзей, от семьи, от внешнего мира. Мир Аль-Мухит хорош, когда ты приходишь сюда на пару часов, чтобы сменить обстановку, чтобы собраться с мыслями и отвлечься от мирской суеты, но кто захочет в здравом уме стать его вечным пленником, будучи живым человеком? Потому что этот мир… Отражение того, что мы в него приносим.       — Но разве не наоборот? Из этого мира рождается та реальность, к которой мы привыкли, так какая разница, где мне строить своё настоящее и будущее?       — То есть ты выбираешь жизнь в иллюзиях Океана? Неужели ты не понимаешь, что будешь здесь единственным живым человеком?       — Я выбираю жизнь с тобой, Лен. И я здесь буду не один. Ты будешь со мной.       — Это меня и страшит, — он попытался меня оттолкнуть, но в его руках совершенно не чувствовалось силы, словно он отвергал меня вопреки своему желанию.       — А меня нет. Я люблю тебя, и я готов к тому, чтобы выполнить слова своей брачной клятвы!       — Это сейчас ты меня любишь, и даже если ты думаешь, что будешь любить меня вечно, так ли это на самом деле? Ведь если однажды ты меня разлюбишь, то ты проклянёшь и меня, и свой выбор. Ты не сможешь просто взять и «уйти от меня».       У меня даже не было сил на него злиться, я смотрел на его влажные от пота волосы, на обгорелые и шелушащиеся плечи, на то, как неравномерно вздымается его грудь, словно он вот-вот собирается расплакаться, и меня изнутри разбирал смех. Потому что за всю нашу беседу он ни разу не взглянул мне в глаза, чтобы я не увидел в них то, как он отчаянно жаждет, чтобы я никогда больше не выпускал его из объятий.       — Как же это на тебя похоже, — я приник губами к его лбу и ощутил вкус морской соли. — Ну что за дурацкая привычка постоянно думать за других? Лен, я взрослый человек, так какого беса ты отказываешь мне в праве самому принимать решения и самому нести за них ответственность? Разумеется, я не могу дать тебе никакой гарантии, что наши чувства никогда не изменятся, но неужели ты отказываешься от шанса быть счастливыми просто потому, что существует хотя бы крохотная вероятность того, что нас впереди ждёт несчастье? Почему ты с такой лёгкостью снова отказываешься от себя? Считаешь, может быть хуже, чем сейчас? Может. Но может быть и гораздо лучше. Позволь мне быть рядом, позволь мне разделить твою ношу, не как один из Духов-Королей, а как твой возлюбленный и простой человек.       — Что позволит и мне оставаться человеком, да, Санитас? Таков ваш план с Аристом? — наконец-то он посмотрел прямо на меня, но в его глазах не было ни капли недовольства.       — Да, всё верно, мы с ним расчётливые мерзавцы, так что я буду тем, кто не позволит тебе утратить себя. Я тот, к кому ты всегда сможешь обратиться, если вдруг почувствуешь, что тебе начала давить корона божественности. Я быстро спущу тебя с небес на землю.       Я подхватил его на руки и вынес из воды на берег, аккуратно поставив на плоский валун, обкатанный волнами, после чего совершил в его сторону самый формальный серпенский поклон из всех, которые знал, но с такой небрежностью, что в этом жесте не осталось ни капли глубокого почтения, которое должно было в нём подразумеваться.       Лендаль рассмеялся и, хотя в его смехе всё ещё слышалась горечь, он был невероятно искренним и тёплым, наполненным настоящими живыми эмоциями.       — Ну раз ты так настаиваешь, то мне ничего не остаётся, кроме как принять твоё предложение, — с улыбкой согласился он. — Я буду бегать к тебе плакаться каждый вечер, а тебе придётся выслушивать мои жалобы и капризы. Впрочем, вечеров тут не бывает, равно как и зим, хотя со зреющими абрикосами, а потом и айвой и правда нужно будет что-то решать. И ты даже не рассчитывай, что мы с тобой быстро освободимся, у нас впереди работы просто непочатый край, на которую потребуется буквально прорва времени.       — Сколько? Я согласен провести с тобой вечность.       — Ну, ловлю тебя на слове, мой свет, уж будь добр обеспечь мне вечное счастье.       Над островом пролетел порыв ветра, нагнавший облака, и начался мелкий слепой дождь, робко сверкающий золотом в солнечном свете. Дождь падал редкими каплями, несмело орошал белые дорожки и едва прибивал пыль, но спустя пару мгновений дождь осмелел и пустился резвее, щедро умывая оливы и кипарисы и утоляя жажду поникнувших от жары цветов в палисаднике.       Дождь изо всех сил пытался загнать под крышу двух глупых людей, которые вместо того, чтобы побыстрее укрыться от непогоды под крышей, почему-то смеялись, кружась в танце на галечном берегу. И тогда дождь тоже рассмеялся вместе с ними, и небесные слёзы, разбиваясь о белые камни омытого волнами пляжа, принялись отсчитывать секунды новой жизни и нового начала.