Дети, растущие на пустыре

Когда Микаса смотрит на Эрена – она больше не видит в нем себя. Так иногда случается – она чувствует запах его сырых от крови волос, но уже не слышит шелест высокой травы, растущей вокруг дома, и не чувствует ласковое прикосновение материнской ладони. Мама умерла, точнее, обе мамы умерли. Остались дети. Растущие на пустыре. Микаса себя ребенком не считает – хватит и одного, точнее, двух. Армин никогда не навязывается ей, но сегодня засыпает на ее коленях – и ей кажется, она носит их с Эреном, как женщина носит под сердцем дитя. Микаса рано повзрослела и поздно состарилась. Она не смотрит в глянцевые витрины, не любуется рождественским кружевом и не плачет, когда Жан вспоминает о том, каким добрым был Марко. Она успела пережить слово «боль» - и вернуться к слову «равнодушие». Микаса потерялась – и не многие могут правильно назвать это состояние. Ей хотелось бы служить такому, как Ирвин, он умный и опытный, а еще он хитрый, жестокий и непоколебимый, он убьет и ее, и себя, чтобы достигнуть цели – ей это нравится. Но служит она Райвелю – и тут же слышит упреки и получает второй выговор, нельзя лезть впереди капрала, нельзя рисковать, нельзя, нельзя, ничего нельзя. Ей – Микасе – было можно все. Эрен не умер. Армин не умер. Ее дети живы. Разве этого мало? Разве в этом ее, Микасы, провал?.. Микаса судорожно сглатывает и развязывает шарф на шее, под ним кожа тонкая серая и некрасивая – когда и где она стала слабой и несчастной, под каким деревом, в каком коротком сне?.. Микаса плотно запахивается в шарф, но он больше не пахнет сдобой и полевыми цветами – пахнет застиранной тряпкой, и катышки на нем не уберет никакая заботливая рука. Райвель наблюдает за Микасой исподтишка, оценивает ее смешное материнство, пытается назвать это все одним словом, но оставляет ничтожные попытки – Жан ревниво одергивает Эрена, и Армин снова пытается их помирить. Дети… *** Микаса сама идет за капралом – он не звал, но даже если бы позвал, она бы никогда не послушалась. Ее брови сведены, так она кажется ему почти по-человечески красивой, так красива была Петра и не только она – были в отряде еще и еще… Микаса тоже умрет, Райвель знает, человеческая жизнь ничтожна, он почти слышит ее предсмертную судорогу и видит неброский камень на земле. Это уже не имеет никакого значения – есть только короткий час до смены караула. Микаса идет за ним, пальцы нервно сжимаются в кулак, она теперь мать, как она раньше не понимала – а у матери нет такой роскоши как время или выбор. - Аккерман, вольно, - глухо командует Райвель. В его комнате тихо и пыльно, потому что совсем недавно это место не было его комнатой, десять лет тут никто не жил. Микаса легко поднимает руку и ждет приказа – уборка или секс, ей уже все равно. Она может даже ударить его или убить, сейчас ее не волнуют ни мораль, ни настроение. У Микасы началась овуляция, настроение испортилось, на коже впервые за много лет появились алые пятна – она взрослеет, меняется, и это новое состояние безнадежно ведет ее к краху – Микаса испортится, постареет и больше не сможет защитить Эрена, удержать руку Бертольда, улыбнуться, спрятавшись в свой шарф. - Дура ты, - говорит ей Райвель, читая ее мысли. – Однозначно – дура. Он немного не прав – но сейчас тут и здесь у Райвеля есть преимущество. Это она пришла просить помощи, а не он. Это она смотрит злым взглядом побитой собаки, которая и рада бы покинуть дом – но боится снова остаться одна, в дождь, без корки хлеба. Корку хлеба подносит к ее устам зовущим Райвель – и он даже горд собой. Это Микаса. Она Аккерман. А кто тут еще носит такую фамилию?.. Он не раздевает ее – просто глухо толкает на стол – Микаса ложится и делает вид, что впервые и единожды забыла о разнице в росте в Ее пользу. Райвель расстегивает брюки и спускает их – так неудобно. Приходится стащить брючину и белье с правой ноги – а так Микаса выглядит глупо и некрасиво. Он расстегивает ремень – собственный член призывно молчит, но Райвель еще не стар и уже не молод. Пока Микаса решает раздеться полностью, он растирает смазку по головке, гладит мошонку, помогает себе. В кармане его брюк прячутся презервативы, последний раз Райвель отрывал один, когда к нему ночью пришла Ханджи после смерти Майка. Сотни женщин – и любимых, и не особо – и вот в их стройный ряд вошла Микаса, у которой на лице написано разочарование. От Эрена? Нет. От самой себя? Нет. От обыденности и низменности бытия. И только. Микаса ложится на стол и закрывает глаза. Райвелю хочется сказать ей что-нибудь – но он молчит. Его пальцы осторожно буравят себе вход – натыкаясь на препятствие. Больше его нет и не будет – кровь стекает по белоснежными отчетам капрала, на темный пол. Микаса думает о чем-то своем, Райвель входит в нее – и затихает. Так хорошо, двигаясь неторопливо и медленно, иногда теша себя мыслью, что под тобой не кто-то там, а самая желанная девушка всего разведывательного, твоя почти родственница – порок и похоть смешались воедино, хотя в манишке капрала, в его пальцах и душе нет ни того, ни другого. Так – хорошо, осторожно покидая ее тело, возвращаться снова. Райвель думает, что принимает Микасу такой, какая она есть – Микаса думает, что меняется раз и навсегда. Им обоим приятно обманываться. Они счастливы. - Если я тебе скажу, чтобы ты никому не говорила – ты скажешь? – спрашивает он, когда оргазм скручивает узел в его животе, растекаясь по ногам. - Я уже написала об этом маме и рассказала отцу, - глухо и глупо шутит Микаса, потом почему-то нагибается и целует его руку. – Спасибо, - говорит она. – Спасибо, - повторяет еще раз. И уже не сдерживаясь, садится на пол в пятнах крови и спермы, плачет, не чувствуя ничего и никого – лед внутри, сковавший ее душу и первое чувство, тронулся, раздробив острыми гранями мягкую ткань. Микаса плачет – и Райвель чувствует себя виноватым, не стоило трогать, не стоило, наверное, даже смотреть. Он садится рядом и кладет ее голову себе на плечо. Как брат и старший товарищ. Это смотрится глупо – Микаса выше него, и ей неудобно. - Никакого смысла, - говорит она в никуда - и это относится и к ней самой, и к Райвелю, и к миру вообще. *** Микаса себя ребенком не считает – Армин и Эрен снова заснула с книгой в углу. Жан качает головой, жалея первого и браня отчаянно второго – так бранят только самого близкого и родного человека, даже если он и титан. Саша сонно кивает, засыпая с булкой в руках, Конни выносит пустую посуду, стелет одеяла, сочувствуя Микасе. Капрал смотрит на них, силясь сказать что-нибудь, но бросает эту мысль, ему не пристало – всегда казалось, что его команда – это часть него самого, не придаток, а нечто дорогое и близкое, как второе сердце – но те ребята навсегда остались в чаще леса гигантов, а эти появились в его жизни без его согласия – и так и остались в ней. Он думает о том, что сегодня ночью, когда все закончится, сам поблагодарит Микасу за залатанное сердце в собственной груди, выдуманный приют и иллюзию семьи и будущего. Мама умерла, конечно – много лет назад – все мамы умерли. Остались дети, растущие на пустыре. Новая мать, кутаясь в свой застиранный красный шарф, согласно кивает ему, ловя его зовущий взгляд со своих колен.