Пока я жив

      Я лежу на краю больничной койки головой на подушке, подтянув колени. Позвоночник вдоль края кровати. Доктор Бишоп протирает мою кожу антисептическим раствором. Очень холодным. Начинает с места, куда войдет игла, и вокруг него, потом обкладывает мне спину салфетками и надевает стерильные перчатки. — Сейчас будет немного покалывать, — предупреждает врач       По телу прокатываются волны статического тепла. В голове всплывает слово «вечность»: я думаю о том, что мертвых больше, чем живых, и нас окружают призраки. Мысль утешительная, но легче мне не становится. Ощущение такое, будто меня бьет током, будто моя спина застряла в тостере и доктор выковыривает ее оттуда тупым ножом.       Я закрываю глаза и представляю, что мне снова семь лет, я стою под опаленным солнцем, и жду не дождусь дождя. Я представляю, как серебристые струи воды капают на мои руки, постепенно мокнет одежда, немного успокаивает. — В результате процедуры пациент получает незначительное повреждение нерва. Существует также вероятность инфекции, кровотечения, поражения хрящей, — тут врач вынимает иглу. — Молодец, — хвалит он. — Все.       Показывает мне три пробирки — Это отнесете в лабораторию.       Он даже не прощается — бесшумно выскальзывает из палаты. Медсестра очень милая. Накрывая мою спину марлей, она болтает с нами, потом наклоняется ко мне и улыбается: — Теперь нужно немного полежать. Я тут рядом. Какие могут быть осложнения, знаете? С видом знатока мама перечисляет: — Озноб, лихорадка, ригидность затылка, головная боль. Обезвоживание, кровотечение, онемение или слабость ниже прокола. — Все верно, — с одобрение произносит медсестра. Когда она выходит из палаты, мама улыбается мне: — Теперь все позади, — мама успокаивающе гладит меня по руке — Если только анализы не будут плохими. — Не будут. — Иначе мне придется делать люмбальную пункцию каждую неделю. — Тс-с-с! Постарайся заснуть, Время пройдет быстрее.       Через полтора часа приходит доктор Бишоп, и из его слов я понимаю, что дела у меня хуже не куда и от пункции не убежать! Зашибись!       На выходе из больницы мать была бела как полотно, Блейз молчал. Как же все бесит! Интересно, сколько мне осталось? Шесть-семь месяцев? Как же надоело постоянно ходить на приемы, терпеть эту боль, пить херову тучу таблеток, а для чего? Ответ прост — чтобы продлить жизнь, но не выжить, тупо продлить. А я ведь могу провести остаток жизни лучше, сделать то, что не делал. Звучит заманчиво, я разворачиваюсь на месте и смотрю на мать и на Блейза. — Я не хочу дальше продолжать лечение, мне надоело, я хочу вернуться в Мэнор сегодня же, — и, развернувшись, я пошел дальше.       Мать смотрела несчастными глазами на друга, мол «сделай что-нибудь» Блейз нагнал меня почти у выхода — Драко, послушай… — Нет — Нужно время, возможно, после пункции тебе станет легче… — Забини, ты тупой или ты притворяешься? Мы оба знаем, что рано или поздно, я сдохну! Этого не избежать, дайте, хотя бы насладиться остатком жизни! — Когда я перешел на крик, я не заметил. — Ты можешь успокаивать мою мать, говорить, что я выздоровею, но мне можешь этого не говорить, я устал!       Блейз смотрел вниз. Конечно, он все прекрасно понимал, но верить в это не хотел. — Я хочу пройтись, ОДИН! — Последнее слово я громко подчеркнул криком и наконец, вышел из этой больницы.