Ясный день

      Находиться взаперти не по своей воле — сомнительное удовольствие. Совершенно не важно, в каких условиях. Поначалу всё было даже неплохо, интересно узнавать новое о том, кто обычно претендует на скрытность, самоконтроль и прочее в этом роде. Правда, если быть честным, самоконтроль его так себе. Не в быту проявляется самоконтроль, в быту нет искушения сорваться, но когда задевают непосредственно близких или тебя самого — вот здесь и проявляется самоконтроль. Когда риск не справиться со своими эмоциями наиболее велик.       В первое время, в больнице после пробуждения, все его мысли сосредоточивались на одном: он не исполнил свою цель. Десятилетия и десятилетия он жил только ею, но не сумел достичь. Осознание сего факта принесло множество новых мыслей, но главное — внесло существенные изменения в него самого. Удивительно, но переломные события в жизни деформируют личность шинигами очень редко, да и в мире людей часто встречается подобные примеры — казалось бы, для неё семья — самое важное и, тем не менее, потеряв её, она продолжает жить той же жизнью. Характер, отношение к жизни — всё прежнее, а произошедшее объясняет просто «ничего не поделаешь» и прочими подобными фразами. Сплошь и рядом у них такая канитель. В сущности, в мире шинигами этого немало, даже с избытком. Всё, как у людей, за некоторыми исключениями.       Каким бы его не представляли и каким бы его не воспринимали, но он не был подобен большинству и прошедшие события неизгладимым образом сказались на нём. Те стороны характера, что раньше проявлялись мельком, изредка — стали доминировать, и напротив. Изменилась и природа воспоминаний: всё произошедшее окрасилось не в самые радужные тона, ведь, как на это ни смотри, а когда большую часть своей жизни живёшь одной определённой целью и всё подчиняешь именно ей, каждое своё действие соизмеряешь с желаемым конечным результатам, то потеря сего ориентира всегда означает смерть. Смерть того «себя», что жил мыслями о мести столь долго, что никаких других целей перед собой и не ставил.       Снедающие чувства ненависти и ярости за сам факт неудавшейся мести и не менее сильное ощущение бессилия в связи с невозможностью довершить начатое, сильно преобразили его изнутри; ему потребовалось время, чтобы осознать это, как и необходимость как-то жить дальше.       Так было в начале. Сразу после пробуждения и далее, месяцы, бестолково проведённые в больнице.       Когда к нему стал заходить этот Капитан десятого отряда, то, в общем-то, ну и пусть заходит. Удивления было ноль, как и каких-либо других эмоций. Но тот был единственным развлечением и, к слову сказать, источником сведений о мире за пределами больничной палаты. Немалое значение во всех его изменениях имело ощущение почти что абсолютной слабости — сразу после пробуждения он мгновенно почувствовал, что лишён сил и Шинсо не было при нём. Всё стало на свои места. Всё сразу же стало ясно: конечно же, ему не доверяют, этого и следовало ожидать. Да и нужно оно ему, это доверие?       Насколько известно, он уже показал, во что оценивает мнение окружающих.

***

      — Капитан Хитсугая, раз уж мы теперь так близки, — он с большим наслаждением поглотил ещё одну вишню, благо перед ним стояла ещё полная чашка, знал бы он, с какими трудностями столкнулся Хитсугая, пока покупал столь любимую многими вишню, да ещё и свежую, спелую, выросшую совсем недавно. Но тот не знал, а Хитсугая ни за что не сказал бы ему об этом. Зачем бы вообще делать это? Начались бы расспросы и Хитсугая не уверен, насколько честен был бы в этом случае его ответ. — Давайте поговорим о чём-нибудь действительно интересном, — Ичимару сидел на подушках, локти его находились на столе; вся его фигура в этот момент выражала спокойствие, полы его легкого одеяния разметались по полу, мягкий ворот оголял грудь, а свободный покрой не прятал ног.       И это тоже купил ему Хитсугая.       Хитсугая бывал у него каждый день. Каждый раз беседы с Ичимару производили на него совершенно разный эффект: порой он в ярости уходил из комнат Ичимару, а возвращаясь вечером, — не мог не придти, ведь именно он обеспечивал «гостя» пропитанием, старался не смотреть тому в глаза; порой он скучал, когда Ичимару был чрезмерно ленив, когда был неразговорчив, когда игнорировал, тогда Хитсугая скоро уходил; а порой он забывал о времени — такое случалось редко, в такие дни Ичимару делился чем-то важным. Опытом, знаниями, пониманием сути вещей. Указывал на ошибки Хитсугаи, в невероятно мягкой, ненавязчивой и, тем не менее, твёрдой форме, — в такие моменты Хитсугая ощущал новое чувство — чувство благодарности. Порой ему недоставало, своего рода, наставника, что правил бы его, контролировал, указывал на ошибки и своим примером показывал, как надо. Нет, Хьёринмару был прекрасным наставником, но он не ограничивал, не учил, считал, что хозяин должен всего достичь сам. Хитсугае раньше казалось, словно этого достаточно и большего не нужно, но каждый разговор с Ичимару показывал ему, насколько ему недоставало таких бесед ранее. Подобные разговоры пробуждали в нём, помимо благодарности, сильное уважение, после них он испытывал потребность снова увидеть Ичимару Гина. Что и говорить, советы Ичимару всегда попадали в самую цель. Словно он видел собеседника насквозь, смотрел так, будто бы читал в самом Хитсугае.       — Итак, Капитан, вам нравится видеть меня обнажённым, н-да? — Хитсугая закашлялся. Сегодня, похоже, был первый вариант: уйти в гневе. — Эти одежды ничего не прикрывают, смотрите, — Ичимару оттянул и без того свободно лежащий ворот, — Просторное кимоно, которое толком-то и не запахивается.       — Думаешь, нужно было выбрать что-то иное? Я подбирал одежду под тебя. Все твои одеяния просторные, не облегающие и ты как-то обмолвился при Хинамори, что одежда не должна стеснять тело, — под конец фразы тон его слов стал низким, угрожающим. Вырванная фраза из контекста не утратила своего смысла и тогда слова Ичимару носили тот самый смысл, какой слышится в них сейчас.       — Это было так давно, а вы всё помните. Вижу, задело Вас? — но тут же спохватился и добавил, — Кста-ти, а Вас-то там не было, Хинамори-тян просветила? — тон Ичимару был едким, неприятным. Разговор принимал совершенно ненужный оборот, но Ичимару, по-видимому, всё вполне устраивало.       Хитсугая не мог знать, что только сейчас их разговор стал нравиться Ичимару.       Он вообще в ту секунду очень многого не знал. Не понимал, не ощущал, не чувствовал.       Для Ичимару же всё было расписано, словно по нотам. И играл он свою партию безупречно.

***

      Наступила череда сильных ливней, жаркие, удушливые весенние дни сменились по-настоящему осенней прохладой.       Ранее утро, но даже в это время суток многие шинигами уже спешат куда-то: офицеры снуют по поручениям, лейтенанты и Капитаны находятся в расположении своих отрядов. Сегодняшнее утро было непростым — прошло две недели с тех пор, как Ичимару Гин освободил больничную палату. Сам по себе сей факт был скучен и обыден для тех, кто видел и более странные ситуации, однако для него это означало совсем другое — сегодня ему предстоит в деталях отчитаться обо всём, что происходило в эти две недели. Таковы были правила, а если точнее, таков был заранее утверждённый график отчётности, который Хитсугая обязан был соблюдать беспрекословно и точно.       Так всё и было. Точно в назначенный час прибыли все Капитаны, но Хитсугая пришёл раньше большинства из них на целых полчаса. В полчаса может уместиться многое, можно прочесть донесение, уничтожить пустых, можно даже вздремнуть.       В полчаса может уместиться очень многое, например, серьёзный разговор, неожиданный и далеко не самый удобный.       Всего Капитанов, не считая его, было четыре: Главнокомандующий, Капитан Сой Фонг, Капитан Куротсучи Маюри и Капитан Кучики Бьякуя.       По воле злого рока, именно Маюри прибыл первым. Он стоял, облокотившись о стену возле двери в зал совещаний, по-видимому, не найдя нужным ждать в самом Зале. По его виду нельзя было сказать, насколько раньше он пришёл, ожидание его не утомляло, а вид был обычный. Поздоровавшись с ним и услышав тоже приветствие в ответ, Хитсугая уже был намерен пройти внутрь — в отличие от Маюри, ждать снаружи Хитсугая не видел смысла. Маюри чуть отступил, пропуская его вперёд, взгляд Маюри вцепился в спину Хитсугаи. Это ощущалось отчётливо, но всегда есть возможность ошибиться, поэтому Хитсугая обернулся, чтобы теперь уже точно сказать — Маюри наблюдал за ним, если не сказать точнее — смотрел изучающее, что значит, очень пристально. Внутренне напрягшись, Хитсугая, тем не менее, сохранил спокойный тон голоса, даже равнодушный. Спросил:       — Куротсучи, ты что-то хочешь сказать?       К слову сказать, Маюри был единственный, кто выступал против кандидатуры Хитсугаи по данному делу. Капитан Бьякуя не нашёл нужным это сообщить, посчитав, по-видимому, неважным.        «Вы решили остановиться на нём? Это худший вариант. Неопытен, слишком горячий, вспыльчивый, не способный ко сдержанности в нужные минуты — и вы решили остановить свой выбор на нём? Хотя согласен, в качестве эксперимента, довольно любопытно».       Маюри проследовал за ним.       — Мне кажется или у вас действительно какой-то странный след на шее?        «Я же прикрыл шарфом» и непроизвольно поправил шарф ещё раз.       — Кажется. Всё как обычно.       — Такой след может остаться, в частности, если шею хорошенько сдавить пальцами.       «Во как вывернул. Сразу к сути».       — Я уже сказал, Куротсучи — тебе показалось.       Наступило непродолжительное молчание. Зал Совещаний был просторный, стол предполагал двенадцать сидящих. Долгое время три стула пустовали, сейчас тоже, если все Капитаны займут свои места, некоторые из мест все равно останутся свободными. Все эти войны…       Зачем? Если всё, что нужно большинству шинигами — это уверенность в завтрашнем дне. «А шинигами, наподобие Кенпачи, пусть устраивают локальные бойни между собой, не вовлекая в них здравых умом».        Отодвигая свой стул, он успел заметить размышляющий жест учёного, длинным ногтём тот касался своего подбородка, оглаживая. Глаза его блестели довольно, соответствующая улыбка не заставила себя ждать.       — Знаете, это даже больше напоминает…       — О, все уже здесь, — Хитсугая сейчас был безмерно благодарен Сой Фонг, вовремя вошедшей в помещение и таким образом прекратившей неудобный ему разговор. Маюри цокнул языком, при этом взгляд его ясно показал — ничего от него не укрылось и реакцию облегчения в лице и позе Хитсугаи, заметил явственно.       Хитсугая сел за стол, тем самым показав свою полную готовность начать совещание; Маюри по-прежнему стоял — наблюдал; и, пройдя вперёд, дабы сесть впереди него, только тихо произнёс «похоже, так и есть».       — Теперь, когда все собрались, — Главнокомандующий сел во главе стола, — Капитан Хитсугая, перейдем к главному: чем примечательны эти две недели? Как ведёт себя Ичимару Гин? — Главнокомандующий сложил перед собой руки, что значило, он готов слушать долго.       «Теперь уж точно быстро это не закончится».       — В поведении Ичимару Гина нет ничего нового, — голос звучал твёрдо, речь была отрепетирована прежде, он знал, как говорить, что говорить. Изучающий взгляд Маюри прожигал. На него Хитсугая старался не смотреть, — время проводит обычно: подолгу читает книги, от общения не отказывается и идёт навстречу, — он заметил, как Маюри нетерпеливо двинул плечами. Или по-другому? Словно бы сбрасывая с плеч ложь?       «Только не добавляй никаких комментариев, Куротсучи».       — А чем вы ещё занимаете Ичимару Гина? — вопрос Маюри для Хитсугая прозвучал неоднозначно, но виду он не подал. А Маюри дополнил, — Как часто вы заходите к нему?       — По утрам, днём, вечером. В это время я приношу ему еду.       — В общем, бываете у него очень часто. Заметили что-то необычное в его поведении? — Маюри был настойчив.       — Нет, ведёт себя обычно, в свойственной ему манере, — не смотря на повторный вопрос, он решил быть терпеливым и ответить ещё раз.       — Рассказывает ли он что-нибудь вам? — Главнокомандующий.       — И делитесь ли с ним чем-нибудь вы? — Сой Фонг.       «Отвечу подробно, в этом нет ничего особенного».       — С Ичимару не делюсь ничем, что касается работы и жизни в Серейтее. Бывает, что говорю о своей занятости, как о причине, почему пришёл позже, чем прихожу обычно — он спрашивает, я отвечаю ему. Иногда, правда, рассказываю ему об обстановке на улицах Серейтея, ведь он помилован, а значит, имеет право знать о происходящем вне стен отведённой ему комнаты, — Хитсугая произносил это, пристально вглядываясь в лица слушающих, не желая упустить ни одной подробности и детали, желая в точности отметить малейшее изменение в лицах, будь то неодобрение или напротив, поощрение. Всё было нормально, хотя, судя по реакции, они желали знать, что он не рассказывает Ичимару ничего вообще. Но приняли и такой вариант. — А сам Ичимару мне порой рассказывает о своих пожеланиях, например, когда я у него спросил, какую еду он предпочитает, — Маюри подпёр подбородок руками, сложенными в замок, — то тот мне ответил достаточно подробно. Тоже о книгах, учитывая, что он не может покидать стены своей комнаты, то хотя бы это-то я могу для него сделать. Ведь, на самом деле, делать, в сущности, ему нечего.       — Рассказывает ли он что-нибудь о том, чем он занимался, будучи вместе с преступниками Айзеном и Тоусеном?       Хитсугая ответил не сразу.       «Теперь всё ясно».       «Не помиловали его, вернее, Ичимару Гин в действительности является теперь ничем иным, кроме как источником информации. Айзен сделал многое, но далеко не обо всём рассказал».       «И это „всё“ им очень хочется узнать».       А он, дурак, об этом и не подумал. «Это значит, узнай они что-нибудь о нём, о каком-либо преступлении например, то ему всю жизнь так сидеть? Я не оправдываю его, он гад и мерзавец, это без сомнений, но…»       «Но? Разве это не то, о чём я говорил Бьякуе тогда? Разве нет?»       «Почему мне так не нравится мысль об этом?»       «Я малодушен и не могу принять твёрдое решение?»       «Или те офицеры правы и я в действительности стал предателем, на меня повлиял Ичимару, моё общение с ним изменило мой характер и мои ценности?»       «Или на меня оказал влияние его последний поступок?» — со смущением, он отогнал эту мысль, надеясь, что в его лице ничего не было заметно. Каждый раз, снова и снова он думал о действиях Ичимару, но так и не нашёл им никакого объяснения. Как тогда, в больнице.       «Нет. Я просто… удивлён. Не более».       «Что будет с ним, если они узнают что-то особенное, чего не знали?»       «И может ли быть что-то хуже того, что он уже сделал? И если его за это простили, то имеют ли право осудить вновь за что-то менее тяжкое, чем осуществлённое?»       Все эти вопросы вихрем вскружили ему голову, от их напора даже стало не по себе. Всё произошло в секунды, потому пауза была незначительная, короткая. Но она была.       — Нет, пока об этом мы с ним не говорили, — Хитсугая ответил таким тоном, словно во время паузы вспоминал, было ли подобное, — Действительно не было.       Судя по всему, ему поверили.       Или сделали вид.

***

      Отчёт — не единственное, о чём они говорили. Обсудили дальнейшие планы, как содержать, как долго это может ещё продлиться и чем должно в итоге закончиться. Куда его потом и можно ли его куда-то потом. Маюри не сказал ему ни слова, когда уходил — он всё уже сказал ранее, а Хитсугае следовало только сделать выводы. Так или иначе, а об этом, в конце концов, станет известно, если он ничего не предпримет.       «Но догадался ли Бьякуя? Он внимательный, но и он мог просмотреть».       Бьякуя действительно ничего не заметил и возвращаясь в свой отряд, ни о чём таком и не думал. На повороте, когда до отряда было рукой подать, Маюри, всё это время шедший неподалёку, — пока им было по пути, — в самый последний момент нагнал Бьякую, спокойно и равнодушно, так, словно только что оторвался от своих мыслей, произнёс очень озадачившую Бьякую фразу: «Заметили, что было у него под шарфом? Не сказал бы багровое, но явно синюшнее пятно, такое яркое, заметное». Усмехнулся.       — Ну, до свидания, Капитан, мне в другую сторону, сегодня ещё есть дела, требующие моего внимания.       «У Капитана Хитсугаи был синяк на… шее?». Первое и пока единственное, что пришло ему на ум — след от пальцев, с силой сдавивших горло. Маюри не дал нужного количества информации для вывода, намеренно. Он ведь тоже из тех, кому нравится экспериментировать, изучать, даже более, чем это может понравиться другим. И ему было интересно, как станет действовать Бьякуя с этим фрагментом информации.       В том, что синяк оставил Ичимару Гин, Бьякуя не сомневался ни секунды. Это было похоже на него, как и то, почему Хитсугая не применил защиту: катану он применять не стал бы из соображений чести, а кидо оповестило бы всех остальных об опасности. И то и другое было совершенно неудобно юному Капитану. В его возрасте сам он поступил бы также. А физически Ичимару, конечно же, был сильнее.       Это говорило о многом: во-первых, Хитсугая солгал, когда говорил об «обычном» поведении Ичимару Гина; во-вторых, Ичимару представляет опасность даже сейчас; в-третьих, в опасности сам Капитан Хитсугая Тоширо. Можно было бы выделить и четвёртое, вытекающее из первого: Ичимару Гин ведёт себя странно, в действительности странно, его поступок нельзя было охарактеризовать и понять. Недоставало информации, чтобы понять ситуацию, мотивы, согласно которым Ичимару поступил именно так и никак иначе.       «Эта мнимая „защита“ от Ичимару Гина может обернуться серьёзными последствиями для Капитана Хитсугаи» и добавил «Она уже обернулась против него. Если подходить к ситуации серьёзно, это не Ичимару Гин, а Капитан Хитсугая нуждается в защите. Мы поставили его в очень опасное положение, из которого сам он не выберется».       — Йо, Капитан! — Ренджи с серьёзным лицом приветствовал его, отвесив поклон, чуть ли не земной.       «Абараи, сейчас не до тебя».       И тут Бьякуя заметил — у Абараи точно такой след, о каком ему ранее сообщил Маюри, но на ключице, однако он даже близко не был синим, только ярко красным, чуть бордовым. Взглядом Бьякуя прошёл по груди своего лейтенанта и получил смущённый взгляд в ответ «Знает, значит». Ренджи каждый раз одёргивал своё косоде, явно нервничая и желая скрыть заметный след собственнической любви своего Капитана.       Продолжая идти вперёд до своего кабинета, Бьякуя почти физически ощутил, как Ренджи, спешно распрощавшись с окружившими его рядовыми, последовал за ним. Невольно мысли Капитана возвращались к Ренджи и ещё более шальной мысли — у него есть целых два свободных часа. Войдя в свой кабинет, он произнёс:       — Закрой дверь на ключ, Ренджи.       Абараи сглотнул, уставившись на Бьякую с немым вопросом.       Взгляд Бьякуи говорил очень красноречиво, Абараи медленно подошёл ближе, рука Бьякуи скользнула от шеи Абараи к ключице, оголяя столь заметный след своих губ и впервые предположил невозможное:       «Может быть, это были совсем не пальцы».