Ясный день

      Хитсугае часто вспоминались дни, когда он только вступил в должность Капитана десятого отряда. Вспоминались трудности, столкнуться с которыми ему пришлось сразу же, после торжественного вступления в должность. Поначалу многих моментов он попросту не знал. Простые теперь задачи, вроде «какие действия надлежит осуществить, если он, будучи Капитаном отряда, застанет кого-либо из отряда за нарушением правил?» раньше тревожили его целыми сутками. Казалось бы, всё просто, но в действительности существовало немало сложностей. Для таких ситуаций у шинигами была инструкция, но звучала она просто: отчитать, объяснить, при необходимости — выговор. Понятное дело, инструкция нисколько не способствовала уменьшению волнения, ведь оставались вопросы: а как именно действовать? Начинать, как известно, сложно. Или другой, похожий, но не тождественный вопрос, — а что если он увидит, как один шинигами убивает другого? Как тогда? Может ли он предпринять силу или должен лишь увещевать нарушителя? И да, немаловажный вопрос, нужно ли это оформить документально? Тогда, обучаясь в академии, он совсем не знал, насколько сильно шинигами, а в особенности Капитаны и их лейтенанты, погружены в бумажную отчётность, заполнение всевозможных писем, поручений… и прочий нескончаемый список документов. В академии учили другому, от того в первые месяцы работы в должности было особенно тяжко.       Теперь таких проблем не было. Сравнивая, Хитсугая приходил к мысли, что сейчас ему, всё же легче, чем тогда. Не смотря ни на что, себя он чувствует уверенно, даже в нынешних обстоятельствах. Сложности межличностных отношений преходящи, а навыки имеют способность развиваться. Но сказать на Собрании ему было по-прежнему нечего. Даже напротив, теперь ему было что скрывать. Шарф, столь уместный, он стал носить сравнительно недавно, и теперь был доволен этим фактом. Ношение шарфа и следы на шее не связывались в глазах остальных причинно-следственной связью, ни у кого не могло возникнуть и предположения, что там.       С исключением в лице Куротсучи Маюри.       «Но не похоже, что ему это интересно».       Главнокомандующий говорил в привычной манере, расслабленно. Хитсугая был уверен, ему самому не особенно-то и хочется быть в этот жаркий день здесь. Но увы, отчёт. Бесполезный отчёт, бесполезные бумажки и много чего ещё, столь же бесполезного. И никто не знает, есть ли реальная, существенная польза от всех названных процедур и изменится ли хоть что-то, если всего перечисленного разом не станет.       «Но лучше уж так, — внутренне осадил он себя, — чем всевозможные Айзены и Яхве».       — Капитан Хитсугая, считаете, нет необходимости держать его под замком?       — Нет никакой необходимости.       — Да… Однако мы не знаем как он будет вести себя, если вновь станет свободным. Выпускать его есть смысл только в том случае, когда у нас будет абсолютная, или, по крайней мере, близкая к абсолютной уверенность в доброжелательности его намерений. Мы должны быть уверены, что он будет вести себя должным образом — Капитан Сой Фонг выражалась предельно отчётливо, судя по всему, жара нисколько не выводила её из себя. Лично Хитсугая медленно сходил с ума, ему представлялось, как здорово было бы сейчас сходить за мороженым, купить себе парочку и, быть может, Гину. «Интересно, какое мороженое любит Гин? Какое-нибудь…». Думать о предпочтениях Ичимару в мороженом оказалось занятно, думать о словах Сой Фонг было сложно, ну, он и не думал. В диалоге участвовали все: рассуждал Куротсучи, что-то ровным и холодным голосом добавлял Бьякуя, Главнокомандующий больше задавал вопросы, Сой Фонг чем-то была недовольна, а Маюри был нахально весел. Всё в характерах, но Хитсугая всерьёз решил купить себе мороженое. Силой воли заставил себя вернуться к разговору как раз в тот момент, когда Капитан Сой Фонг заканчивала свою мысль, что-то про правильность. Хитсугае вспомнилось:       «Вы всё говорите, «нормально», «правильно», «должное»… понимаете ли вы, насколько туманны все сказанные слова? Норма, знаете ли, как и всё остальное, совершенно переменчивое, целиком относительное и нисколько не абсолютное понятие…»       «Именно потому, что ты думаешь именно так, ты и находишься в настоящем положении. Все нарушители рассуждают так. Для них даже слово есть… Нигилисты… »       Воцарилась некая пауза. Хитсугая уловил, вопрос был задан ему, мысленно прокрутил услышанное ещё раз, попутно осмысливая.       — За всё время нашего общения с ним, — откашлялся и тут же поправил себя, — разумеется я имею в виду только тот период времени, в который он находится под моим контролем, я не заметил никаких преступных намерений.       «Домогательство можно посчитать преступлением?»       — Поэтому у меня и возникли некоторые соображения: возможно ли позволить ему увидеться с Матсумото Рангику? Все кругом знают, ранее Ичимару был в больнице. Соответственно, Матсумото также знает, что Гин жив, способен принимать посетителей и, собственно, почему она не может также посетить его?       Молчание затопило помещение. Слышно было шум голосов на улице, обрывки чьих-то фраз, реплик, возгласы. Слышно было, как учёный постукивает своими длинными ногтями по столу, зачем-то ему вновь понадобилось держать их длинными. Слышно ещё было самого себя, своё дыхание, биение сердца, внутри же чувствовалось вскипающее раздражение. К сожалению, он действительно был раздражителен. Но справедливо ли назвать раздражительным шинигами, когда тот злиться лишь в минуты оскорбления его близких и его самого? Разве так поступает не каждый?       А если так поступает каждый, то есть ли смысл выделять его?       «Кто-нибудь прервёт эту тишину?»       — Прошло всего лишь четырнадцать дней. Мы до сих пор не знаем ничего о нём, его планах. Поэтому, в целях безопасности самой Матсумото, — главнокомандующий смотрел сурово, а говорил серьёзно. Кому как не ему знать, каково это, терять самых близких, — мы обязаны достоверно знать о намерениях Ичимару. Если вы в действительности хотите помочь ей встретиться с ним, проявите упорство в общении с Ичимару. Пусть ваше длительное общение даст хоть какие-нибудь плоды. Только тогда и имеет смысл снова вернуться к этой теме.       Он медленно кивнул, осмысливая сказанное и соглашаясь с каждым словом. Во всей суматохе переживаний и работы смысл его первоначального задания растворялся. «Но не скажешь, что у меня худшее положение. Отряду тайных операций стократ сложнее, они ведут подобную жизнь очень длительное время, а многие и того хуже — постоянно. Общаются с нужными шинигами, выясняют нужное, докладывают. Но все мы устроены в общем и целом, одинаково. Нас могут впечатлить, разозлить, заинтересовать и прочее… другие шинигами. Мы можем стать друзьями. В такие секунды высока вероятность потерять первоначальную цель, многих ломает двойственность, многие не способны вести двойную жизнь. В сравнении с их работой, моя лишь жалкое подобие. Я не имею никакого права жалеть себя»       Когда совещание подошло к концу, солнце уже грело в полную силу. Духота и жар изводили, может отчасти поэтому собрание завершилось, быть может, при другой погоде они просидели бы ещё час-два.       «Да куда уж больше… И так только переливаем из пустого в порожнее… Правда, это я виноват, что говорить нам не о чем.        У-ух…как шея-то затекла… Как приду к себе, возьму мазь и разотру шею как следует, как же раздражает этот шарф сейчас, его бы снять, но сделать это нет никакой возможности», — задвинув стул, Хитсугая потянулся, прогибая спину, разводя плечи… Направился к выходу с ясным намерением осуществить немедленно, как придёт, все планы по массажу. Приятная цель ускорила шаг.       — Капитан Хитсугая!       «Ну чего тебе, Куротсучи»       — Капитан — оказалось, он уже был около стены, быстрое и стремительное приближение к нему Маюри заставило его посторониться совершенно непроизвольно. Идти было некуда — его лопатки упёрлись в стену. Внутри вновь вспыхнули крохи раздражения, с тем же выражением недовольства в глазах, он уставился на Маюри, теперь стоящего прямо напротив, — вы так и не сообщили о своём подопечном ничего путного.       — Нечего сообщать. Я сказал всё известное мне.       — Да-а? Ну, не скажите, а — узловатые, длинные пальцы с острыми ногтями подцепили край шарфа, оцарапав кожу шеи, — это, — осталась длинная красная полоса поперёк горла, сразу не заметная, — что тогда такое? — взору учёного представилась шея, усыпанная яркими следами различных размеров и цветов: багровых, синюшных, каждый — с отчётливым следом зубов, — явно не пальцы, согласитесь.       — Ты лезешь не в свои дела, Куротсучи! — отбросил руку, одёрнул шарф, — это в любом случае не касается тебя.       — Думаю, что каса… Сколько же их. Дело даже не в том… О-о, Кучики!       Сердце ухнуло вниз.       Капитан шестого отряда уже был у выхода, когда его окликнули. Если бы не картина, представшая перед его глазами, он ни за что бы не подошёл. Однако недовольство всё ещё читалось в его лице, когда он подошёл к ним, но с каждым шагом это выражение всё больше напоминало заинтересованность.       — Я уже говорил Вам, если ничего не предпримете — Хитсугая смотрел на Куротсучи раздражённо, в эту секунду он ненавидел его за всё то смущение, что сейчас испытывал, — мне придётся сообщить об этом. Ну-ну, что вы так глядите — Куротсучи издевался, зрачки его были расширены, крылья носа чуть раздувались.       «Чёртов садист, да он же получает удовольствие от ситуации!»       Бьякуя смотрел с интересом куда-то в район шеи Хитсугаи. Его молчание смущало лишь сильнее.       — Да, это действительно интересно, Капитан Кучики, — резким движением руки Маюри сдёрнул шарф с шеи, полностью обнажив её, шарф остался в руке. Было слышно, как шумно вздохнул Кучики, когда предмет одежды оказался снят.       Маюри засмеялся, — О, так их куда больше. И на ключицах, даже вот, вижу на плечах есть. А на шее аж… шесть! Ну что вы скажете об этом, Кучики?       — Капитан Хитсугая…       — Какая-то эскалация бреда — впервые оказавшись в подобной ситуации, он не знал, как себя вести, как лучше действовать, но самым лучшим ему представилось выдернуть злополучный шарф из рук Куротсучи, размашисто в два оборота обернуть шарф вокруг шеи. Иллюзорное ощущение защиты придало сил. «Скорее бы оказаться у себя».       — Капитан Хитсугая, вы получали письмо от меня?       «Письмо! Оно же… Как я мог забыть о нём. Заперто в ящике стола уже не пойми сколько дней. В тот момент были дела поважнее, а потом уже было не до того…       Ну и что мне отвечать?       Да правду, ты не сделал ничего плохого.       Н-да?       Я уже мысленно говорю голосом Ичимару… Вот дожил       «Все лгут, Капитан… Вот вы, например, всегда честны? Знаете, читал я как-то занятную книгу, в которой у главного героя была способность видеть над головой каждого человека ряд цифр — число. Оно показывало, сколько раз человек произнёс неправду в своей жизни. Мне очень приглянулась эта идея…»       Не могу солгать. Не хочу. Перед Бьякуей я хочу быть до конца честным       «Знаете», — прикосновение к рукам, — «меня немного настораживает ваше трепетное отношение к Капитану шестого отряда»       Какая чушь. Это уважение       «Не стоит разбивать крепкие союзы, Капитан»       О чём это он говорил тогда?       «Многие не замечают очевидного».       Зато ты замечаешь всё, разумеется»       — Письмо… Я его получил, но не прочёл. На работу с документами уходит большая часть моего времени, честно говоря, после таких рабочих дней я не вспоминал про письмо. Простите мне моё грубое поведение, Кучики.       — В таком случае, прочтите его сегодня. И — он сделал лёгкий жест рукой в районе своей шеи — пока эту тему на собрании поднимать не будем, но вы должны взять ситуацию под свой контроль… — Бьякуя осёкся, тут же добавил — всё происходит с вашего согласия?       Он смутился до невозможности.       Губы Маюри растянулись в улыбке, напоминавшей оскал.       — Всё под контролем — он чувствовал, что ещё чуть-чуть и он провалится под землю от смущения       — Он вас не принуждает… к этому?       Мысленно, про себя, Хитсугая охарактеризовал Кучики как мастера задавать неудобные вопросы — он понимал, что думает так сгоряча и Кучики до Ичимару невероятно далеко, но сейчас смущение и злость властвовали над ним в полной мере. Ему казалось, что у него заалели и уши, и лицо, и шея, и руки, голова кружилась, кровь слышно пульсировала в ушах, было неудобно, неловко, стыдно, стыдно от вопросов, от ситуации, неловко от невозможности сбежать от них в эту же самую секунду. Каждый раз его мысли возвращались к Маюри и ярость охватывала всё его существо «Что ему стоило не сказать ни слова? Или сказать об этом Кучики наедине, а тот переговорил бы со мной лично. Что ему стоило вести себя хоть сколько-нибудь приличнее?! Где у него чувство такта?!»       Как нарочно Маюри рассмеялся громко, смех его больно задевал Хитсугаю. «Почему я не прикончил его в тот момент, когда моим разумом завладели?», — Ну, думаю, до «этого» не дошло.       — Я повторюсь, — опустив глаза до уровня их плеч, он старался произносить слова как можно более твёрдо. Каждая фраза давалась ему с трудом, — Он не выходит за рамки дозволенного, ситуацию я контролирую. Вам незачем вмешиваться в это. Я разберусь сам. И, — он сделал паузу, — и буду признателен, если никто не будет вмешиваться в мои дела. Как вам известно, именно мне поручили надзор за ним. Мне и никому другому. Могу я быть уверен, что всё увиденное останется между нами?       — Только в том случае, если вы действительно держите ситуацию под контролем, — взгляд Бьякуи был не менее пристальным, — наши законы не запрещают вам вступать в подобные отношения. Конечно, ваш возраст многих может смутить, но далеко не всех, лишь шинигами старых порядков. В вашем случае действует иное — при огласке у общественности могут возникнуть подозрения в вашей честности, вернее, заинтересованности в его судьбе.       — Для большинства шинигами он по-прежнему преступник — Маюри говорил без улыбки, — И потом, помните, мы многого не знаем о нём, — в словах слышался упрёк, — а вы скованы в своих действиях. Мы знаем, вы не станете применять силу, — взгляд прошёлся по рукояти занпакто, — а в комнате применять кидо бесполезно. Стоит ли говорить, у кого преимущество в силе? Надеюсь вы понимаете, почему мы не чувствуем уверенности в вашем «У меня всё под контролем»?       — К чему мне применять силу, Куротсучи?       — Разве он не склоняет вас к близости?       — Какое это имеет отношение к моим обязанностям? — Хитсугая старался увести разговор в сторону его обязанностей, стремился указать им, что здесь нет места их вмешательству. Но Маюри упрямо выводил разговор в нежелательную сторону.       — Хорошо. — Бьякуя прервал Маюри, собиравшегося сказать ещё что-то, тот был недоволен, но Кучики не придал этому значения, — держите ситуацию под контролем, Капитан, — последнее слово он выделил интонацией, — До свидания.       Маюри взглядом ясно дал понять, что он думает про контроль Хитсугаи над ситуацией и не преминул это озвучить: — Не зря я сомневался в ваших способностях. Учтите, вашу ведомость им я распознал ещё в те недалёкие времена, когда Айзен был Капитаном.       — Что ты несёшь, Куротсучи…       Оскалившись, Маюри довольно произнёс, разворачиваясь — Вы не способны сопротивляться ему, это было ясно с первых дней. Потому я, зная истинное положение вещей, был против вашего назначения. Хотя… — он остановился, но не развернулся, — Весьма любопытно, что из этого может получиться. Понимаете… Мораль меня не особенно волнует. Но, скажу предельно честно, — в голосе слышался смех, интонации были насмешливы, — он не стеснён в средствах. Помню, видел однажды, как Хинамори-тан в слезах выходила из его кабинета. Одежда её была в беспорядке.       — Ты! — ярость ослепила его, — как ты смеешь говорить подобное! — от сильной боли в груди сдавило дыхание, в горле стал ком, голос его звенел, — Ты… ведёшь себя как…       Развернувшись на пятках, Маюри одновременно насмешливо и высокомерно окинул взглядом разъярённую фигуру Капитана, увидел, как ходят желваки на лице, стиснутые кулаки, горящие ненавистью глаза, — На меня злиться бессмысленно, Капитан Хитсугая. Хотите узнать больше, — он развёл руками в стороны, высокой интонацией произнёс, — в вашей власти узнать больше. А мне надо идти, иначе Бьякуя сам за мной зайдёт, его фигура прямо-таки излучает раздражение. Ох-ох-ох, похоже все благородные особы ненавидят, когда их заставляют ждать. Ох, и кстати — усмехнулся, — вы всё время называли его по имени.       Последняя фраза отрезвила его мысли, остудила всю ярость.       «Ну и что? В этом есть что-то «неправильное?» Да кто вообще решил, как правильно?»       Поразившись своим собственным мыслям, он в удивлении прикрыл рот ладонью, словно мысли прозвучали вслух.       «Да я же стал рассуждать, как он…       Я что…» — Хитсугая вышел из здания, уже было направился прямиком к зданию отряда, как вспомнил про мороженое и развернулся по направлению к цели, — «…теряю себя? Он подавляет мою личность? Почему я стал рассуждать как он, откуда во мне его наглость и беспечность? Это высокомерие по отношению к нормам и правилам?» — растравливая себя всё больше и больше, он шёл, с каждым шагом нагнетая себя только сильнее.       В то же самое время Маюри настойчиво убеждал Бьякую не вмешиваться и никакие «письма с инструкциями» более не писать. Бьякуя стоял на том, что письмо вовсе не содержит в себе никаких инструкций, но будет полезно для адресата. Маюри насмешливо уличал Бьякую в чрезмерной опеке, наставническом чувстве и в целом сильно раздражал Главу клана Кучики.       Когда Кучики Бьякуя пришёл в свой отряд, изрядно раздражённый, — внешне незаметно для других, — Ренджи, стоявший на его пути, разом отпрянул, но Бьякуя и не думал о работе. «Сегодня ты освобождаешься ото всех дел». Раздражённый Бьякуя нравился Ренджи, но после таких дней ему было крайне сложно вновь приступать к обязанностям, в которые неизменно входило многочасовое заполнение документов сидя за столом. Надо сказать, в первые дни это было крайне затруднительно, сидеть за столом.       Но Бьякую это решительно не волновало.       Ичимару уже не спал, когда услышал шаги Хитсугаи в соседней комнате. К слову о слышимости, Ичимару слышал почти всё, что Капитан отряда делает в своей комнате. Как достаёт постельное бельё, как пододвигает стул, как возится, если проспал, а порой и громкие возгласы, вроде «это абсурд», «этого не может быть». Надо сказать, эти фразы воодушевляли Ичимару на весь грядущий день. Приятно осознавать, что именно ты являешься предметом чьих-то дум, занимаешь мысли кого-то, даже вопреки желаниям думающего. Хитсугая, судя по всему, сегодня не собирался ничего делать в своей комнате или, что вернее, в первую очередь собирался идти к нему.       Дверь раскрылась, в руках Хитсугаи был пакет, в нём банки с мороженым. Три, даже четыре разных вида. Хитсугая был смущён, но виду старался не показать, а Ичимару не желал говорить, что заметил всё без слов. Довольно сел.       — Очень кстати, Капитан. Жара невыносимая… — впрочем, Хитсугая не верил словам Ичимару, преспокойно одетого в запахнутый сверху до низу просторный халат зелёного цвета. Узор напоминал чешую змеи, как и переливчатый «окрас» халата. Выглядело так, словно чешуя змеи блестела в лучах солнца. «Одно к одному. Змея, она и есть змея». — Но вам стократ хуже, знаю. Наверное, вы там с необычайной стойкостью держались из последних сил, на этом своём совете.       — Да. И потом, мне кое-что сказали. Маюри, — поставил четыре банки на стол, раскрыл их, вынул маленькие деревянные ложечки, одну положил перед Ичимару, — хочу спросить об этом тебя.       «Непривычный оборот, ну пусть спрашивает, наверняка глупость какая-нибудь, провокация. Ничто другое про меня обычно не говорят»       — Я само внимание, — вытянулся, откинувшись на руки, стоящие чуть позади относительно тела, наклонил голову набок, слушая. Хитсугая нервничал, незаметно для других, заметно для него. Сел напротив, стал говорить только после того, как открыл все банки с мороженым.       — Это… ты… — неловкость не овладела им, но было сложно подобрать слова, теперь, когда он намерен был высказать всё, в уме не складывалась логика действий и слов, осмысливая речь, он ловил себя на ирреальности ситуации и какой-то глупой внутренней горячности. Слова Маюри были обидны, но могли быть истиной. Маюри спас его и Хитсугая был несоизмеримо благодарен учёному за это, но вот характер учёного был просто отвратителен. Однако ни на секунду Хитсугая не усомнился в возможности истинности слов учёного, потому как даже ему он доверял больше, чем Ичимару. От Гина Хитсугая постоянно ждал подвоха, ожидал нечестной игры, лжи. В реальную заинтересованность Ичимару им, Хитсугая не верил, потому и не рассматривал всерьёз. Всё представлялось лишь манипуляцией и гадкой шуткой, столь вписывающейся в характер этой змеи.       Но сейчас, формулируя слова, Хитсугая чувствовал беспочвенность обвинений, грубые слова Куротсучи казались лишь провокацией, чем они, собственно, и являлись.       Ярость уже давно стихла, но узнать всё от Ичимару лично было важным и Хитсугая решился.       — Хинамори…       — Мм?       — Хинамори Момо…       Ичимару поднял брови, вид его был озадаченный: — И что?       Во рту стало сухо, глупость ситуации разом надавила на него. Он казался себе идиотом. Однако необходимо было докончить мысль.       — Ты… причинял вред… Хинамори?       Ичимару приподнял одну бровь. — Насколько мне известно, вы знаете, каков ответ. Ответ, — Ичимару вместе с мороженым улёгся обратно на диван, Хитсугая машинально отметил, что вкус обычный, ванильное мороженое, без примесей, — ответ положительный, — погрузил ложку с мороженым в рот, улыбка стала ещё более довольной. От чего именно, от мороженого или от контекста рассуждений, Хитсугая не знал, — Это было давно, — зевнув, он продолжил, уже прикрыв глаза, — или я успел снова обидеть бедняжку Хинамори, аж не выходя из комнаты?       — Нет… — «Почему с ним я всё время веду себя как полоумный?» — Тогда… ты делал что-нибудь Хинамори? Касался…её?       На последней фразе губы Ичимару расплылись в довольной улыбке, сам он рукой подозвал к себе Хитсгуаю, предварительно поставив мороженое на пол, произнёс «Такие вещи не придают огласке». Скрывая внутри себя растущую злость с каким-то побочным, странным чувством, имя которому он ещё не мог дать, Хитсугая подошёл ближе. Стал почти что рядом.       — Так…       Резким движением руки Ичимару схватил Хитсугаю за руку, опрокидывая на себя, второй же рукой крепко обхватил за талию, заставляя принять наиболее удобное положение, ногами изнутри развёл ноги Капитана, заставив коленями встать по обеим сторонам от ног Ичимару. Руки Ичимару предусмотрительно заломил за спину.       — Мерзавец, что ты творишь! — дёрнувшись, он замер, почувствовав много больше, чем хотелось бы. Ощущения смутили, как и положение, как и ухмылка, заставляющая сердце замирать в странном, непонятном чувстве, — отпусти.       — Так касался? — подтянув Хитсугаю выше, Ичимару коснулся губами горячих щёк юноши. Прошептал, касаясь губами мочки уха, Хитсугая заметно вздрогнул, повёл плечами — не знаю, с чего вы взяли это, но так я касаюсь только вас. И потом, говорил же, меня интересуете вы, а не ваша подруга детства, — на последнем слова Ичимару заметно усмехнулся, Тоширо злился и давил в себе дрожь.       — Отпусти, я понял… Отпусти. Зачем ты это делаешь, Гин?       — Мне нравится, когда вы называете меня по имени, — язык коснулся мочки уха, Хитсугая вновь дёрнул плечами, напряг ноги и бёдра, — чшшш…— закрепив удобнее пальцы на руках Хитсугаи, он повёл свободной рукой вдоль по спине Тоширо, очертил линию бёдер кончиками длинных пальцев, положил руку на поясницу. Каждое новое движение тело Хитсугаи встречало дрожью, ёрзаньем, попеременно то напрягалось, то вновь расслаблялось, но лишь на мгновение. Не в силах смотреть на Ичимару, Хитсугая уткнулся носом в плечо Гина. Запах Ичимару, его тепло, всё словно обволакивало Тоширо, впервые в жизни он чувствовал себя беспомощным, не в силах предпринять что-либо, никакие жизненные советы не помогали ему совладать с чувством и ощущениями. Когда он почувствовал, то тут же отпрянул бёдрами, вскинул голову и плечи, стал вырываться из захвата, говорил быстро, громко и зло, в голосе слышалась дрожь, но и какая-то хрипота, совсем немного; щёки были красными, как и уши, глаза блестели, — отпусти меня, немедленно! Сейчас же отпусти, Ичимару!       — Да я ведь ничего… — улыбка Гина спала, фраза осталась незаконченной, медленно он отвёл взгляд вниз и снова вверх, посмотрел прямо в глаза смущённого и оттого раздражённого юноши, тот сразу же отвернулся, губы его смущённо сжались, Гин смотрел довольно и весело, — так вот оно что. На-адо-оже-е — рука на пояснице прижала бёдра Хитсугаи так плотно к телу, как могла. Теперь Ичимару тоже почувствовал. Хитсугая молчал, не способный сказать ничего, кроме уже сказанного «Отпусти» и ругательств, то и дело возникающих в уме. Что делать в этой ситуации он не представлял.       — Капитан… — голос у Гина был весёлый и довольный, как и лицо, как догадывался Тоширо. Смотреть ему в лицо он был не в состоянии, — так вы…       — Заткнись! Просто заткнись! И отпусти немедленно меня, сейчас же отпусти!… А! -а — рука, втиснутая меж их тел, коснулась его в месте, где никто прежде не касался. Пальцы гладили и сжимали, Тоширо забыл все слова.       — Совсем дитя… — Ичимару всё больше опрокидывал Тоширо на бок, ближе к обивке дивана, заставляя лечь на бок, а после, проникнув под хакама, подмял под себя полностью. Держать руки за спиной уже не было смысла, — тшш, я же не касаюсь вас открыто, под бельё я ещё не проник…       — Ммн… Ги-ин, ты мерза-авец, зачем ты д-делаешь… От… — переместив вес на локоть и правый бок, Ичимару свободной рукой ходил под одеждой юноши, тот своими руками пытался убрать руку, но делал это всё слабее, по мере того, как рука под хакама начинала двигаться свободнее. Вскоре дыхание юноши стало совсем сбивчивым, а стоны громче.       — Мне нравится, когда вы ругаетесь в такой манере, — Хитсугая отвернулся, кусая свои губы, он не замечал, как раздвинул ноги, как чуть поддался бёдрами вперёд, прижимаясь к руке как можно плотнее, бессознательно желая усилить контакт. Схватив край шарфа зубами, Ичимару оттянул его вниз, обнажив шею.       — Теперь они не проходят гораздо дольше, — накрыл губами самый яркий и, по-видимому, наиболее болезненный засос, зубами растерзал его до крови, ободрав кожу, но не прокусив, провёл языком поверх плоти, целуя и слизывая выступившие капли крови, рука не прекращала движений под одеждой. Усмехнувшись, рука скользнула под бельё под недвусмысленный и слышный вздох Тоширо, — Вы уже близко…       Ощущения, столь острые, полностью завладели его разумом. Губы продолжали терзать кожу шеи, обновляя прежние укусы и засосы новыми, более яркими и, несомненно, не менее болезненными; кожа горела, внизу бёдер всё сводило дрожью, в какой-то момент всё разрешилось. С протяжным, хриплым стоном он, всё ещё напряжённый и подрагивающий всем телом, обмяк в руках Ичимару, бережно его ласкающего. Лицо Ичимару, склонившееся над ним, было последним, что он запомнил в тот день.