Повседневность.

В огромном светлом вестибюле центральной городской больницы сильно пахнет стерильной чистотой: моющими средствами и прогорклыми медикаментами. Повсюду снуют врачи и пациенты, которые либо действительно чрезвычайно заняты, либо просто слоняются без дела, пока ждут тех, кто должен в скором времени навестить их. Остановившись у стойки регистрации, Иваизуми поправляет белый халат, который так и норовит сползти с его плеч и показывает дежурной медсестре пропуск. Дружелюбная девушка улыбается и молча кивает в сторону двери, ведущей на лестницу: ей уже давно не требуется смотреть на эту карточку — достаточно просто взглянуть на лицо того, кто её показывает. Хаджиме молча кивает в ответ, не утруждая себя словесными благодарностями, и направляется по уже хорошо знакомому маршруту. Он настолько часто бывает здесь, что может пройтись с закрытыми глазами, ни разу не оступившись. Белые однотипные коридоры он минует один за другим, пока не доходит до палаты со знакомыми иероглифами фамилии «Игараши» и заученным наизусть номером «32» на табличке сверху. Иваизуми медленно приоткрывает дверь, но на него не обращают внимание, поэтому он просто прислоняется плечом к дверной раме и позволяет себе немного понаблюдать за происходящим.       — Хироми-чан, ты перепутала иероглифы, — голос медсестры заботливый и дружелюбный — ей нравится присматривать за пациенткой. Хаджиме приносит облегчение то, что у Хироми нет проблем с окружающими людьми. По крайней мере, если кто-то и недоволен ею, то очень старается это скрывать. Потому что никто и никогда не станет желать зла или же завидовать девушке, оказавшейся в таком положении.       — Где?.. — аккуратные бровки приподнимаются, придавая бледному лицу милое, неподдельное удивление.— Оу… и правда. Спасибо большое. Ивизуми смотрит на то, как у Игараши трясутся руки, когда она старательно выводит иероглифы в тетради. Он перебирает в голове те моменты, когда видел, как этими самыми руками Хироми когда-то ловко сворачивала листы, превращая их в аккуратные бумажные фигурки оригами. Порой досада начинает ныть в сердце особенно-сильно, когда Хаджиме думает о том, что из них двоих сейчас такие важные мелочи помнит только он. А затем приходит смирение, потому что — какого чёрта ты ноешь, слабак? То, есть потерять её насовсем было бы лучше?       — … Ну, на сегодня закончим? — медсестра складывает ладони вместе, будто бы подытоживая сегодняшнее занятие, а затем снисходительно улыбается и кивает в сторону двери: — К тому же, за тобой уже пришли.       — Хаджиме… — девушка смотрит на него с искренним изумлением и обрадованно улыбается, пока он запоздало кланяется медсестре. — Ты сегодня рано.       — Закончил раньше и решил не ждать, — лёгкое пожатие плечами и расслабленная полуулыбка в ответ. Поднаторел. Хироми медленно, опираясь руками на всё, что может помочь, встаёт со стула. Хаджиме терпеливо ждёт, пока она, делая крохотные, неуверенные, почти младенческие шаги, дойдёт до него. Не помогает, даже когда девушка спотыкается и едва не падает. Уже выучил, знает — его Хироми всеми фибрами своей чувствительной души ненавидит, когда все сразу же кидаются помогать ей, если об этом никто не просил. Да, она плохо и медленно ходит, а иногда и вовсе не справляется с собственным телом — кто сказал, что люди сделают лучше, если начнут помогать? Хотя, на самом деле, даже для Иваизуми Хироми беспомощная. Ей приходится учиться жить заново, и в девятнадцать лет это выглядит как катастрофа. После сильного сотрясения врачи подтвердили повреждение мозга и поэтому последние два года она усиленно учится писать, читать и считать. Хаджиме это не волнует. Каждый раз наблюдая, как Хироми усиленно выжимает из себя всю энергию, чтобы вернуть знания, он с ненормальным ужасом и содроганием вспоминает то жуткое время нервного ожидания в лобби клиники, где врачи говорят готовиться к худшему и доводят родителей Игараши до истерики, а его самого — до состояния шока и глубокой депрессии. Он крепче сжимает тонкую ладонь Хироми, когда ведёт её за ворота, огораживающие территорию госпиталя. Не помогает ей — скорее держится сам. Теперь всё вокруг кажется чертовски нереальным — иллюзорным. Слишком хорошим для правды. Живая Хироми рядом неправдоподобно-счастливая. Хаджиме хорошо помнит, какой ценой им обоим дались эти мирные дни. Раньше он мог бояться чего-нибудь обычного. Того, чего боятся все нормальные люди. Сейчас он уверен — на свете нет ничего страшнее, чем бессмысленные метания в ожидании чуда, которые не помогут спасти жизнь дорогого человека. Но даже теперь, когда время истерик и определения своего места и приоритетов в жизни («новой» для Игараши жизни) закончилось, Иваизуми не может перестать ненавидеть все те вещи, что когда-то любил. Оригами, которые она могла настругать штук десять в день. Старые, как мир, ничерта не смешные, каламбурные шутки из сборников. Поларойдные фотографии. Мерзкие дождливые пятницы и кофе. Его тошнит от всего этого. Потому что это напоминает о прежней Хироми.       — Хаджиме, смотри, — голос тихий и радостный, а рука указывает на большого лабрадора. — Как думаешь, мы можем погладить его? Вместо ответа он, с несвойственной самому себе смелостью, наклоняется ближе и целует липкие от карамельной конфеты губы. Плевать, что на них смотрят.       — … Что-то случилось? — первое, что она спрашивает, обеспокоенно поджимая губы и обескураженно глядя ему в глаза. — Ты выглядишь расстроенным. Иваизуми хватает руками её ладони и качает головой. У него уже давно нет повода для расстройств. Врачи говорят: есть шанс, что со временем к ней вернутся воспоминания. Он не надеется на это — привыкает к новой Игараши. Он учится вместе с ней. Учится жить по-новому. Из всех людей в мире только Ойкава знает, почему его друг так отчаянно цепляется за Хироми. Хаджиме пытался сделать так, как ему говорили родители девушки. Он честно старался жить без неё. Старательно убеждал самого себя в том, что сделает хуже и себе, и ей. Но всё сразу же пошло трещинами — в конце концов, что ему делать без неё? Как быть без любимой коротышки, если сердце остаётся там же, где Оми борется за нормальную жизнь и одновременно боится мира, который для неё совсем нов и непривычен? Это верно: рядом с ней — ничего не помнящей о нём и о них — плохо. Но без неё — радующейся каждое мгновение своей жизни — становится больно настолько, что хочется сдохнуть. Иваизуми отлично помнит, что ему сказали, когда пытались вытянуть из постоянной ипохондрической фрустрации и избавить от этой боли. Главное — начать. Эти слова всегда вызывают у него усмешку. Ведь все рассказывают, как начать, но ни один не обмолвится словом о том, как закончить.