Повседневность.

Ван Янлин знает, что Сатори, как минимум, странный. Для одних он раздражающий громкоголосый дурень, которому дай волю – языком чесать будет столько, что уши в трубочку свернутся. Для других – бесспорная душа любой компании, к которой эти самые «компаньоны» слетаются, как мошкара на источник света. Для третьих Сатори просто хороший парень и весьма достойный друг. Ну, а что же касается самой Янлин, то…       – … Господи, за что ты мне?       – Да тише ты! А то все сюда соберутся, как тараканы на хлебные крошки! Нет, я-то не против, но тебе будет стыдно.       – Идиот. Здесь всё сложно. Хотя бы потому, что только это уникальное существо с его, несомненно, не менее уникальным сверхразумом догадается забраться в окно второго этажа, в женское общежитие, по причине: «скучно-сидеть-в-мужском». Поэтому Ван просто не может понять, что за фрукт такой – Тендо Сатори – и каким его, спрашивается, нужно есть. Ну, так, чтобы поперёк горла не встал. Янлин осторожно выглядывает в раскрытое окно (пришлось открыть, чтобы самопровозглашённый «принц» не свалился с карниза вниз головой). Она на глаз прикидывает расстояние от окна до земли и мысленно даёт объективный плюс в копилку Тендо: за смелость. И тут же отнимает его за горячность, неосторожность и тупость поступка в целом.       – Ты вообще в курсе, что сейчас... начало третьего ночи? – Устало спрашивает девушка, бросая косой взгляд в сторону нижнего яруса кровати, на котором вольготно располагается Сатори.       – Ну, да, на часы смотрел, – прямолинейно (в духе Вакатоши) отзывается тот, откровенно забавляясь перекосившимся выражением лица Янлин. – Не дуйся – я знаю, что в душе ты рада меня видеть. Ван не признаёт его теории, пальцем указывая себе на лицо.       – Вот это похоже на радость? Тендо весело фыркает и хлопает ладонью по пустому месту рядом с собой. Вид девушки, облачённой в тонкую хлопковую пижаму с принтом пончиков не очень возбуждает, зато вызывает в душе лихой отклик чего-то очень ласкового, похожего на умиление.       – Какая разница… – в конечном итоге произносит он, добавляя проникновенное и театрально лиричное: – … Если любое твоё лицо прекрасно, как восходящее солнце? До Янлин явно не доходит его попытка «подкатить».       – Вон отсюда, пока тебя не заметили, – сурово сдвинув брови к переносице, почти рычит она. Потому что встречаются они уже больше года – ей привычны его несвоевременные, откровенно бесполезные пикапы.       – Я, вообще-то, пришёл с тобой попрощаться, – Сатори по-прежнему держит ладонь на свободном месте рядом с собой. – Как-никак завтра ты с утреца отчаливаешь прямо от школьных ворот. А забирают тебя кто? – он многозначительно смотрит на Ван.       – Ну, бабушка с мамой, – отвечает ему Янлин. А потом сокрушённо качает головой и, со смирением выдохнув, добавляет: – Хорошо, ты прав. Тендо с удовлетворением кивает. Бабушка Янлин на дух не переносит кавалера внучки. И дело тут далеко не в его «странности», а в исторических фактах и ненависти ко всей национальности в целом. Хотя родители девушки относятся к нему равнодушно – ни жарко, ни холодно им от того, какого происхождения бойфренд их дочери. Лишь бы в будущем «не подкачал».       – Так и быть, прощаю тебя, – он раскидывает руки в стороны, на этот раз призывая девушку добровольно прийти в его объятия. На что, впрочем, Ван демонстративно отодвигает от стола стул и садится на него верхом, свесив локти и положив подбородок на спинку. Сатори ничуть не удивлён её поведению: наоборот, даже доволен такой реакцией. Янлин – китайская японка, как её частенько называют другие. А если говорить точно, то она – уроженка Пекина, родители которой иммигрировали в Мияги чуть меньше двух десятков лет тому назад. Со всеми из этого вытекающими последствиями: у неё почти идеальное знание двух языков, в совершенстве освоенная культура двух стран. Добавить к этому частые поездки к родственникам в Пекин на каникулах только лишь для того, чтобы отдать дань уважения. А ещё навязанный родственниками шанхайский жених. Ни дать, ни взять – первый парень на деревне. Тендо пробивает на смех при одном только взгляде. Вообще, мисс Ван вполне можно назвать примером достойного поведения – строгое воспитание под надзором консервативного старшего поколения и родителей-бизнесменов даёт свои плоды – только вот на самом деле Янлин далеко не образец для подражания. И тонкие женские сигареты, которые хранятся во внутреннем кармане дизайнерской сумки вместе с приторно-сладкой малиновой жвачкой, об этом повествуют весьма красноречиво.       – … Я тут, кстати, заметил, что пустовато у вас в общаге, – Сатори разваливается на спальном месте девушки, как на своём собственном. – Да и не дежурят особо. Случилось чего? Его жест, впрочем, никак не сказывается на настроении Лин. Ибо что может сделать его ещё хуже, чем нарушение одного из основных правил устава, которое может навсегда испортить репутацию образцовой ученицы?       – Просто в общежитии почти никого не осталось – разъехались ещё вчера вечером. Занятий-то нет, – скучающе тянет Ван, ибо стеснительная трусишка Яэ – её единственное развлечение в этом рассаднике стерв – тоже скрылась за горизонт. – … А у вас?       - Не, - лениво отмахивается Тендо. – Наши почти все остаются. Никому не охота разъезжаться по домам. Сказали, что только на Новый год, а потом обратно… и то, я вот не собираюсь, да и Вакатоши-кун тоже.       – А вас не выкинут с вещами за ворота? Как-никак, смотрителям тоже отдыхать охота.       – Ну, не попробуешь – не узнаешь. В обоих общежитиях академии Шираторизава довольно строгие порядки. По крайней мере достаточно для того, чтобы проводить ревизии раз в три дня по комнатам студентов и отслеживать их нахождение в комнатах после комендантского часа и отбоя, а также внимательно контролировать, чтобы здоровые половозрелые юноши не совались в женский гадюшник, и наоборот – вполне взрослым (но не очень здравомыслящим) леди не взбрело в головы играть с огнём и лезть в медвежатник. Янлин знает устав, касающийся жизни в общежитии, как знает гимн своей родной страны. Назубок. Ей нарушение правил светит отстранением в худшем случае и выговор с вызовом родителей к директору – в лучшем. Эта мысль зудит подсознание изнутри и не даёт спокойно смотреть на Тендо, которому, кажется, вообще до фени все её переживания.       – Ты планируешь у меня тут до рассвета сидеть? – Ван нетерпеливо вскакивает со стула, попутно вздрагивая от холода (ибо морозно – с окном нараспашку-то). – Тендо, ты меня знаешь, если нас спалят, я тебя с потрохами сдам.       – В таком случае я лучше сам это сделаю, – без каких-либо признаков наличия совести жмёт плечами он, резво поднимаясь с кровати и отмеряя широкими шагами расстояние от неё до запертой на щеколду входной двери. Попутно он машет рукой, якобы, на прощание и начинает в голос запевать: – Эй, тут у вас несанкционированное проникновение!       – … Ты с ума сошёл?! – непроизвольно повышает голос Янлин, бросаясь ему наперерез. Она сперва зацепляет Сатори за рукав толстовки, а затем и вовсе обхватывает ладонями его локоть, пятками упираясь в пол, чтобы затормозить великана. Что получается весьма плохо, учитывая рост, комплектацию и физическую подготовку девушки в общем. – Сатори! Немедленно остановись… я поняла, я ничего не скажу!       – Вот и ладушки. Тендо делает неописуемый простыми словами разворот от двери к окну, за время которого успевает высвободить руку и обхватить Янлин за плечи. А затем он без особого труда слегка приподнимает её над полом и несёт в сторону кровати. Сатори, конечно, не Вакатоши, который может отжаться раз сто, усадив подругу Яэ к себе на спину, однако даму сердца свою носит на руках с лёгкостью, несмотря на постоянные жалобы.       – Ты что творишь? – с подозрением интересуется Ван, не особо сопротивляясь неожиданным объятиям.       – Уверяю тебя, никакого криминала: полежим вместе, встретим рассвет, – театрально хлопает ресницами, а затем многозначительно выгибает брови так, как только он, пожалуй, делать и умеет: – А там, может и поинтереснее чем займёмся.       – Скройся с такими намёками, 3D-бойфренд, – Янлин тычет ему указательным пальцем между бровей и отстраняет от себя. – Ты порочишь мою территорию невинности… И вообще, растянулось что-то твоё прощание. Хотя вопреки словам, она удобно устраивается у Тендо под боком, положив голову ему на грудь и явно желая остаться в таком положении до утра. Ибо тепло, уютно и пахнет хорошо.       – Ой, дай уже мне насладиться моментом – я тебя до января не увижу, – он наигранно вздрагивает, якобы, от холода, и иронично добавляет: – И уже чувствую этот холод без объятий.       – Паршивый актёришка, – раздражённо фырчит Янлин. Сатори ей определённо не безразличен. Он частенько раздражает своими шуточками и пристрастием к милым девушкам. Бесит манерой речи – иногда Сатори говорит, мерзко растягивая гласные – когда хочет поиздеваться. И вдобавок он совершенно невыносим, если дать волю разговорам, потому что болтать Тендо может буквально обо всём на свете и в режиме нон-стоп. Только вот вместе с этим Ван Янлин безумно обожает этого придурковатого чудака, у которого иногда шифер крыши шуршит похлеще тех закидонов, которые вытворяют тараканы в голове Ушиджимы. Ей нравится его по-настоящему весёлая натура, тяготеющая к развлечениям и поднятию боевого духа всем друзьям, удумавшим мрачнеть и скучать. Ещё она любит его привычку язвить в ответ буквально всем и ехидные комментарии, которые чаще всего веселят всех вокруг. И к тому же, Тендо в буквальном смысле бесподобен в своих «предсказаниях», будь то угадывания трюков в волейболе или же просто тычок пальцем в небо на уроке математики, где всегда нужны точные ответы. Про вечно сонливое выражение лица из-за глубоко посаженных глаз и говорить нечего – чем больше Лин смотрит, тем больше млеет от этого.       – Слушай, сердце моё, а пожевать у тебя ничего не найдётся? А то скучно так – без чипсов-то…       – Дурак, атмосферу не порть. Даром, что на самом деле Сатори Тендо – псих несусветный.       – Нет, ну, правда, Линни. Есть охота.       – Не нюнькай мне тут. Есть ему охота. Со всеми из этого вытекающими.