Кофемолка

Большая Морская улица в четыре утра смотрится весьма гротескно. Но выглядит это, признаться честно, просто отвратительно: гигантские серые очертания бесформенных зданий, потрескавшиеся, некогда ещё цветные дорожки, развешенные на балконе панталоны какой-то старой девы. Одним словом — мерзость. По улицам шныряли редкие прохожие, которые шли черт знает куда в такую-то погоду и время. Именно они нарушали тонкую границу между людьми и каменными строениями. Серые, словно шерсть извалявшегося в луже кота, облака беспокойно плыли по тёмному небу. Город мёртв. Реанимировать его не могли даже яркие вывески баров и не менее яркие билборды. Все порядочные люди сейчас если не спали, то были дома. Соседи сверху были людьми приличными и домашними. Но когда они начинали плясать с бубном возле детской кроватки и успокаивать своё дитя, которое орёт уже больше получаса, то ничего кроме «пидорасы» в голову и не приходит. Но Мирону всё равно. Он вот уже как две недели сидел дома после завершения своего тура. И теперь, стоя возле неработающей кофемолки, думал о чем-то своём. В последнее время он выходит разве что в магазин за едой и сигаретами, иногда заскакивая в бар к Порчанскому и Ване. Быстро поговорить о новом, не менее быстро распрощаться и снова уйти в свой дом. В свои родные четыре стены. Я думаю все знают, что Питер — это ёбаная аномальная зона. Депрессия, наверное, его старинная подруга. Знаете, как ветхая бабуля, с которой общается вся твоя семья, но ты сам без понятия откуда она вообще взялась. И люди в этом городе, как бы этого не скрывали, но кроме чувства прекрасного носят за душой прикормленную и любовно взращенную ненависть. Но было в Питере и кое-что прекрасное — осень. Только листья начинают падать с покосившихся деревьев, непонятно как отвоевавших себе место в каменных джунглях, Мирон сразу же надевает свитера. Они не нужны в самом начале осени, еще довольно тепло. Но его это никогда не останавливало. Мирон Янович, вообще-то, не знал, есть ли та сама душа, о которой так ярко размышлял ночи напролёт. Нет, скорее всего, но пока это звучит чертовски красиво и поэтично, то можно и в душу поверить. Да и нет такого слова, чтобы точно описать его чувство. Настолько всеобъемлющее и точное. Из-за этого можно и побыть тупой пиздой, которая рассуждает о вечном с кофе в руках. Правда Мир всё еще верит в чудо. Нет, даже не так: он ожидает своё чудо. Кстати о кофе… Кофемолка! На пороге появляется Фара. Он выглядит настолько ужасно, что Мир даже не будет задавать вопросов. Спутанные волосы, еле открытые и красные глаза. То ли он просто угашен, то ли не спал долго. Правда, после его тура это может сочетаться. Но это совсем не важно, ведь Глеб просто падает Мирону в руки и полностью расслабляется. Да, он стал ещё легче. Чёртов идиот! Ну ничего, как только он придёт в себя — сразу же получит за такую хуйню. — Дождался, блять, своё чудо… — тихо говорит Мир куда-то в макушку своей ноше и грустно выдыхает. Лампа на рабочем столе горит приятным жёлтым светом, возле неё в пепельнице тлеет окурок, отпуская вверх приятный светлый дым, растворяющийся под потолком. Света мало, он едва освещает саму рабочую поверхность, однако и этого хватит, чтобы эти ебучие монстры из-под кровати не посмели вылезти. Нет, Мирон не боялся монстров, их боялся Глеб. Забавно, что Мир помнит эту маленькую детальку из целой мозаики рассказов своего сожителя. Последний вообще много каких страхов принёс вместе с собой из детства. Совместив уголки двух пледов, Мир откинул их набок. А ещё он не любил эти пледы. Безумно пушистые и белые. Но и они были в доме только из-за мелкого, который любил заворачиваться в них и уходить таком образом от мыслей, которые роем атаковали его. Фёдоров же такого себе позволить не мог. Глеб вообще довольно много и часто рассказывал о своих страхах и проблемах. Правда, только если его об этом спросят. Он действительно мог часами увлекательно повествовать о своём прошлом. Да и Мир никогда не оставался в долгу, правдиво рассказывая о всех своих тараканах в голове и называя каждого по имени. Именно из-за этого они и встречали вместе грозу на балконе, покупали кофе исключительно в той пачке, на которой есть хоть крапинка зелёного цвета, а все кружки и чашки в доме были красными, синими и жёлтыми. Мирон, на самом-то деле, принёс намного больше тягостных привычек из прошлого. И если бы кто-то о них узнал, то непременно покрутил пальцем у виска. Паркет в спальне предательски скрипит от каждого шага. Да так сильно, что хочется закрыть уши руками, а потом и глаза, мягко упасть на кровать и захлебнуться беспокойным сном.

****

Глеб часто говорит, что у Мирона очень тонкие запястья: «Настолько тонкие, что о них можно порезаться». — эти его слова всегда звучат в голове именно в час ночи. Кто же его знает, почему. — Настолько тонкие, что я раскрою ими твоё тело. — Ты прекрасно знаешь, что можешь делать со мной всё, что хочешь. — Действительно всё? — Безусловно. — Тогда будь моим. — Уже.

****

Чёрт его знает, как они вообще съехались. Два сумасшедших, с ног до головы заполненные своими демонами. «Надо быть с ними поосторожнее, я не хочу потом трахать твой изрезанный труп». Не знаю, что их свело вместе. Слишком разные, слишком занятые. Но без мелкого под боком пиздец как тяжело уснуть. А Глеб не представляет своей жизни без вечно разбросанных комков бумаги по дому. В их доме всегда пахнет мандаринами. Глеб обожает их. Мир не знает, насколько же надо быть упоротым, чтобы притащить из Москвы саженец мандарина и назвать его Борис, а когда хочется нежностей, то ворковать с «Боренькой». Но он привык. И даже больше не ревнует. Глеб сворачивается клубочком и моментально засыпает, не удосужившись убрать непослушные пряди с точеного и высохшего лица. В комнате приятно пахнет дымом, шоколадом и кофе. Мирон, кстати говоря, ненавидит всеми фибрами души эти сигареты: «Кто блять вообще придумал это? Арома рич, нахуй!» Но Глеб обожал их запах, так что Фёдоров через «нехочу» скуривал по полпачки каждый вечер, чтобы по комнате витал запах кофе и шоколада. Они два влюблённых великовозрастных дебила, это точно. Кофемолка. Посланник преисподней в их доме, не иначе. Первое время она исправно работала, создавая минимум шума и нервного тика у жильцов, лишь радуя мелким помолом и матовым блеском. Но в один из многочисленных осенних дней машина возненавидела Мирона. Вот так. В одну секунду перестала выполнять свои функции, а если и делала, то с таким гулом, словно в ней самолёт. Мастера лишь разводили руками — всё было исправно.

****

— Я тебе говорю — это мистика, такого просто так не бывает! — изрек мысль Мирон, смотря как Фара без проблем пользуется кофемолкой. — Может, она ревнует меня к тебе? — Глеб, ты такой ребенок…

****

И вот сейчас, смотря на кофемолку с явным презрением, Мирон намеривается добиться от неё кофе для себя и Глеба. Тому нельзя долго спать, еще таблетки принять надо, отоспится завтра. В такой момент всплывают воспоминания о былом, когда Мирон все еще жил один, таскал девушек по гримёркам, иногда даже уводил за собой парней. Знали о последнем, наверно, только Ванька и Мамай. Им бы он доверил и не такое. И жизнь была более чем размеренна: Депрессия, алкоголь, концерты, веселые тусовки, запереться дома… А потом появился Глеб. Неожиданно и совершенно не к месту. Просто в один день сбил его в кофейне с ног, залил кофе, выронил на белую футболку пончики с джемом и для пущей сласти обдал горячим шоколадом джинсы. Так и познакомились, просидев в химчистке полдня. «Так, а как там Фара засыпает зерна в кофемолку?.. Блять». Сегодня у Мирона всё через жопу, если честно. Зёрна засыпал, в розетку включил, а реакции ноль. На кнопки потыкал — сделал еще хуже. — Да еб твою мать, да не себе же я его делаю! Да-да, твоему любимому Глебу! Перемалывай зерна, нечисть! — с кухни раздался злобный голос и удар по корпусу кофемолки. — О чудо! Оно живое! Радость, впрочем, была скоротечна. Снова кофемолка решила поставить мировой рекорд по шуму. Если Фара сейчас от этого и проснётся, то Мирон выкинет это нечто через окно и забудет как страшный сон. Правда, вздохов из спальни не последовало, что не могло не радовать. Полдела сделано. Теперь сие творение надо заварить и будить новоприбывшего. — Подъем, засранец! — лаконично? Да. С любовью? Без этого никак. — Можно я еще полежу, если скажу, что привёз тебе подарок? — Смотря какой! — Сумка в прихожей, ты ее даже не заметил. Следуя по коридору, Мирон натолкнулся на дорожную сумку, которая была непростительно тяжелой. Расстёгивая молнию он уже было думал о вине, которое безбожно любил. Но нет. Знаете, Фара никак не ожидал, что спустя семь минут возни на кухне и оглушительного грохота за окном Мирон вломится в спальню, сгребая оного в объятия. — Ты счастлив? — Безмерно. — Что нужно сказать дяде? — Спасибо, можешь еще полежать. — Плохая идея. — Ну ладно, я тебя люблю! — И я тебя, великовозрастный мудак. Стоит ли говорить, что новая кофемолка смотрится куда лучше? А сосед снизу, у которого балкон разрушило прошлой, ничего не докажет. Наверное.