Girl, you'll be a woman soon

3 апреля, понедельник

Мне бы взвизгнуть, отстраниться, покраснеть и начать объясняться, заикаясь, как делают обычно в дешёвых фильмах. Но это нифига не фильм. Поэтому я просто прервала поцелуй, отчего учитель растерянно моргнул и коротко вдохнул, вытерла рукавом влажные от слёз щёки и совершенно спокойно повернула голову к двери, продолжая сидеть на Бестужеве. Когда я стала такой… распущенной? Евгений Андреевич наконец заметил появление третьего лица и напрягся, что я прекрасно почувствовала собственным телом, но внешне так же, как и я, ничем не выдал своих эмоций. Актёр. Я тоже. Разница между нами в том, что мне действительно пофиг на того, кто в ступоре застыл на пороге, и на то, что он нас «спалил». Недоумение на его лице быстро прошло, и на губах уже заиграла такая привычная мне ехидная усмешка. Он прислонился плечом к косяку и сложил руки на груди, наблюдая неловкую немую сцену с превеликим удовольствием и улыбкой во все тридцать два. Точнее в двадцать восемь. Ему, в отличие от меня, уже удалили восьмёрки. — Задолбал через дымоход ходить, серьёзно. Бестужев перевёл на меня пришибленный взгляд а-ля «вконец рехнулась? Что ты несёшь?». Я проигнорировала. — Ты бесишься, потому что сама так не можешь. Андрей усмехнулся ещё шире, хотя больше уж, казалось, невозможно, и, отлипнув наконец от косяка, прошёл в комнату к столу. — Ты чё! — рявкнула я так, что учитель подо мной вздрогнул. — Я тут полы вчера помыла, куда в ботинках прёшься?! Брат издал короткий смешок, открыл дверцу шкафа, где у нас (у него) хранились всевозможные кабели, материнские платы, жёсткие диски и всё то, из чего можно было, по моему скромному "гуманитарскому" мнению, собрать адронный коллайдер или гранатомет. На выбор. — Да блин, — тут я уже не выдержала такой наглости и, вскочив с колен Бестужева, подлетела к брату, всерьёз намереваясь дать ему хороший такой поджопник, но он вовремя оглянулся на меня, и задуманного свершить не вышло. А как жаль! — Хватит снова устраивать тут срач. — Я раздражённо сверкнула глазами в сторону основательной кучи всякого технического хлама на чистом, помытом полу! — Вот… ты всегда! Пришёл тихо, напачкал, разбросал, свалил. А потом отец орёт за это на меня! Андрей повернулся ко мне, откинув в сторону очередной неподошедший к чему-то провод. — Почему на тебя-то? — Потому, — я развела руками. — Тебя же нет. За все твои косяки по умолчанию отвечаю я. — Раздражённо поджала губы. — Только и делаю, что целыми днями тут с шваброй ношусь… а ты добавляешь! — Только и делаешь? — Братец противновато ухмыльнулся и перевёл взгляд на ничего не понимающего историка. Я почувствовала, что отставленный, так сказать, ранее в сторонку стыд наконец даёт о себе знать, но смогла силой засунуть его обратно. Не вовремя. — Да я вижу, как ты тут только это и делаешь… — Андрей хмыкнул и подошёл к Бестужеву, который, нацепив на лицо «покер фэйс», уже успел встать с дивана, и внезапно протянул ему руку, — Андрей, старший брат этой тигрицы. Вот тут я густо покраснела. Евгений Андреевич, усмехнувшись, пожал его руку и уже открыл рот, как брат его перебил. — Можешь не представляться. Я и так понял, кто ты есть и кто ты… — он ткнул пальцем в мою сторону, — ей. Хотя я, признаться, удивлён. — Андрей оглядел меня, подняв брови. — Ты ж монашка та ещё. — Всё, прекращай! — взорвалась я, сжав кулаки. — И поимей немного уважения, всё-таки он старше тебя. — Поимей-поимей… — проворчал брат, возвращаясь к тому, за чем, собственно, пришёл — доведению нашей комнаты до состояния свинарника. — Что «поимей»? Вы тут и без меня разберётесь. — Ну ты… — Аня… — мою гневную тираду неожиданно прервал хриплый голос, и я взглянула на его обладателя. Бестужев выглядел, надо сказать, уже чуточку лучше. То ли это наш поцелуй привёл его в чувство, то ли приход брата его растормошил. Однако себя он, кажется, не в своей тарелке совершенно не ощущал, напротив — веселился происходящему. Руки чешутся стереть с его рта эту задорную ухмылку. Точнее губы. Вот Андрей свалит… — Не распаляйся, — улыбнулся мне учитель. — Да как тут?!.. — Тише. Я закрыла рот, беспомощно хлопая ресницами, во все глаза пялясь на Бестужева. Запал сразу пропал, а я снова почувствовала себя маленькой девочкой рядом со взрослым мужчиной. И это даже, чёрт возьми, приятно. Слишком часто мне последнее время приходится становиться взрослее… — Ладно, я уже линяю. — Андрей вырыл откуда-то толстый чёрный кабель, запихнул в рюкзак и поплёлся к выходу. — Можете продолжать. — Твоего разрешения нам и не хватало… — Я закатила глаза, шумно выдохнув. — А как же! И раз уж такое дело, то так и быть, в следующий раз не буду через дымоход. — Благодарствую. Вертайся взад и дуй уже. Брат широко улыбнулся и скрылся за дверью. Я пошла закрыть за ним дверь (на этот раз на щеколду), только бы не оставаться в эту секунду наедине с историком. Жесть, как неловко… Когда отгягивать дальше уже не было возможности, я вернулась в комнату с рвением приговорённого к смертной казни, ожидая любой реакции учителя на всё произошедшее (и я не только про приход Андрея). Любой. Но не такой. Войдя в комнату, исподлобья поглядывая на него, неожиданно поймала его немного усталый взгляд, в котором однако плясали чёртики. Он усмехнулся, пряча руки в карманы. Я сглотнула, нахмурившись, но когда послышался тихий смех, сдержаться не смогла. Вся эта ситуация такая глупая и странная… Господи, подумать только, я целовалась на своём диване со своим учителем, сидя на нём верхом, как последняя дама для всякого рода увеселительных мероприятий. Нас застукал мой брат! Устроил тут погром, поиздевался, свалил, а мы теперь стоим посреди комнаты и смеёмся, как два полнейших идиота. Насчёт него не знаю, но ко мне это определение точно подходит. О чём я думала? — У меня всего один вопрос, — сквозь смех произнёс заметно повеселевший Бестужев. — Что, чёрт возьми, означает ваше «через дымоход»? Мы разразились новым приступом гомерического хохота, из-за чего у меня даже свело правый бок. И мозг. Хотя мозг уже, похоже, давно свело. Как пятно с рубашки. Бесследно. — Это… — Я несколько раз вдохнула и выдохнула, мысленно призывая себя успокоиться. — Андрей просто знает запасной код от домофона и использует только его, а домофон не… не пикает, когда он приходит. Папа как-то пошутил, про «дымоход». Вот, прижилось. — Я развела руками, улыбнувшись. Однако вышла улыбка какой-то натянутой, и я сразу же смущённо опустила взгляд. Бестужев хмыкнул, ничего не ответив. Решив, что новой порции неловкого молчания не выдержу, я, вобрав побольше воздуха в лёгкие, пробормотала что-то про остывший чай и ретировалась на кухню, еле перебирая деревянными ногами, как японская гейша. Конечно, кроме как последовать за мной, учителю ничего больше не оставалось. Но то, что он захватил с собой грязные чашки из комнаты, каким-то образом расположило меня к нему ещё сильнее. Щёлкнув выключателем чайника, я схватила эти чашки и принялась чересчур усердно их намывать. Евгений Андреевич сел за стол и теперь наблюдал за мной, подперев голову кулаком. Перемыв всю грязную посуду в доме, включая зачем-то чайную ложечку с аквариума, отведённую под рыбий корм. Что только не сделаешь, чтобы избежать разговора. Кто там говорил, что взрослый? Я? Да нет, вам показалось. В конце концов я всё же заварила себе чай (учителю всё-таки кофе, бог с ним) и села напротив, не поднимая взгляда. Но, судя по тому, что тишина в кухне прерывалась лишь мерным гудением холодильника и моим редким, невероятно неловким похлёбыванием чая, диалог он начинать не спешил. Что ж, пожалуйста. Могу и я… — Вот… знаете, два месяца до экзаменов, — тихо произнесла я, пряча глаза за чашкой. Силуэт Бестужева задвигался, я почувствовала на себе внимательный взгляд. — И месяц я выполняю свою часть сделки, — я всё-таки посмотрела на учителя. — А вы свою — нет. Извините, конечно, но… Мне это нужно. Евгений Андреевич вздохнул и поднёс к губам свою чашку, но, не донеся, поставил обратно. — Я думал об этом. — Он нахмурился, отчего между бровей появилась складка. Я внезапно поймала себя на абсурдном желании разгладить её пальцем. — Предлагаю пятницу. У меня как раз всего три урока. Хм, как серьёзно он к делу подошёл. Я думала, он уже забить решил. — У вас-то — три, а у меня — семь. Я встала, чтобы взять чайную ложку, и потянулась к сахарнице. Непослушные волосы сразу упали на лицо, а один особо буйный волосок попал в глаз. Я дёрнулась и ударила бедром и без того неустойчивый стол так, что все чашки опасно зашатались. Пока я пыталась вытащить из своего глаза инородный предмет, Евгений Андреевич со сверхъестественной скоростью двумя руками прижал сверху обе чашки к столу (вот по таким признакам и вычисляются молодые родители) и зашипел, когда горячая жидкость лизнула ладони. — Простите, — на выдохе произнесла я, быстро доставая салфетки. Схватив учителя за руки, я повернула их ладонями вверх и, положив сверху сразу по несколько салфеток, накрыла своими. Ладони немного обожгло, и я поморщилась, сосредоточенно глядя на свои пальцы, сжимающие мужские руки. Бестужев неотрывно следил за моими действиями. Когда салфетки полностью пропитались, я сняла их и протёрла «профессорские» руки сухими. Бестужев не препятствовал, лишь удивлённо следил за моими действиями, немного приподняв в немом вопросе брови. — Простите меня ещё раз… Я сегодня какая-то неук… — Ты всегда так странно вытираешь воду? — меня внезапно перебили, вовремя остановив поток моих глупых бессвязных извинений. — Эм? — Я имею в виду, ты всегда руками тряпку накрываешь, или только мои ладони удостоились такой чести? Не знаю, покраснела я внешне или нет, но моё сердце смущённо забилось быстрее. С чего бы это, ага? Чёрт бы побрал мою дурацкую привычку! Прекрасно же знаю, что мои руки никак не помогут влаге быстрее впитаться, но… Ах, да неважно уже! — А… эм. — Я сегодня просто в ударе. Приз за красноречие должен быть мой. — Да… Всегда. Не знаю зачем, просто привычка такая. — Ясно. — Евгений Андреевич ухмыльнулся. Кажется, обожжённые ладони его совершенно не беспокоили. Ну и за каким фигом я тогда так старалась? — В таком случае мне уже не терпится посмотреть, как ты моешь пол. Пару секунд я глуповато хлопала глазами, а учитель поднял бровь и бросил взгляд вниз, на стол. И только тогда я заметила, что всё ещё держу его за руки. Бали-и-ин… Я отшатнулась от него, как ошпаренная (что весьма иронично), и схватилась за чашку. Евгений Андреевич повторил мой жест, не переставая нагловато усмехаться. — Пол я мою шваброй. — Поднялась и гордо, насколько мне позволяло смущение, встала у столешницы. Бестужев хмыкнул. — Даже жаль. — Что жаль? Так хочется увидеть меня на коленях? — Осознание того, что только что слетело с моего языка, пришло уже тогда, когда было, мягко говоря, поздно. Глаза округлились, ладони вспотели. Я опустила взгляд и сжала чашку покрепче, быстро добавив: — Ползающую. С тряпкой. Кажется, мне следует зашить себе рот. — О, ну… — Историк странно ухмыльнулся. — Будет нетрудно поставить тебя на колени, Княжна. Если ты вдруг решишь у меня… Он на мгновение замолк, наслаждаясь моей реакцией, а я моментально вспыхнула, продумывая в голове все возможные места, куда можно спрятать труп здорового мужчины. — …Помыть полы, — быстро закончил Евгений Андреевич. — Потому что у меня дома швабры нет. Я медленно подняла на довольного учителя взгляд. Цель: историк. Задача: убить. Время: прямо, мать его, сейчас. Грязно вы играете, Евгений Андреевич, очень грязно. Шутник хренов. Первое апреля уже как два дня прошло. И как вообще в этом мужчине уживаются две такие разные личности?! Сейчас он невинный «маленький ребёнок», а минуту спустя — уже типа мачо с развратными каламбурчиками. Непонятно. — Ха-ха. — Я выдавила улыбку и, залпом допив свой чай, поставила пустую чашку в раковину. — Не волнуйтесь, я найду, чем её заменить. Вами. — Как говорится, флаг тебе в… руки, — Бестужев прокашлялся в кулак и отвернулся, а я немного успокоилась и даже улыбнулась. Я сразу поняла, что он собирался сказать. Так говорила Татьяна Алексеевна. Когда я видела её последний раз?.. Когда убегала от историка в субботу! Чёрт… Надо будет с ней поговорить… — Так что… — я неловко замялась. Признаться, его слова выбили меня из колеи. Хотя он, кажется, на это и рассчитывал, судя по его самодовольной «кошачьей»физиономии. — Что с дополнительными? — Я могу приезжать за тобой после седьмого урока. — И не лень вам туда-сюда мотаться? Бестужев пристально посмотрел на меня и покачал головой: — Мне всё равно примерно в это же время Соню из сада забирать. Могу и в школу заехать. — Но это несколько не по пути… — Неважно. Так что? Я задумчиво пожевала губу. Нет, ну это, конечно, круто, что меня аж, аки царицу, будет карета прям из школы на допы везти, но что, если кто-нибудь заметит? Это я и спросила у Евгения Андреевича, но тот лишь отмахнулся, дескать, «не бери в голову». Его право, мне как-то уже становится всё равно. Главное сейчас — экзамен. — Окей. — Я тяжело вздохнула. — Давайте так. Учитель кивнул, и на следующие несколько минут в кухне повисла тишина. Нет, ну это уже ни в какие… — Ладно. — Бестужев легонько хлопнул ладонью по столу, и я от неожиданности подпрыгнула на стуле, впрочем, сразу же принимая вид абсолютно невозмутимый. — Пойду я уже, пожалуй… — он встал и направился к двери, я пошла следом. — Благодарю за гостеприимство, Княжна. — Надевая ботинки, Евгений Андреевич усмехнулся, сузив глаза, и я снова смутилась, прекрасно понимая, какого рода гостеприимство он имеет в виду. — Не за что, Граф. Бестужев, хмыкнув, потянулся к пальто, одиноко висящему на вешалке. Мы-то сами обычно не заморачиваемся и вешаем на крючки. — Долго же ты, однако. Я думал, в первый день мне так ответишь. Я пожала плечами. — Усыпила бдительность. — Исподлобья проследила взглядом, как он открывает дверь. На пороге Евгений Андреевич остановился, обернулся и приоткрыл рот, но несказанное растворилось в воздухе, смешавшись с дыханием. Я вспомнила то, что произошло полчаса назад, и внезапно захотелось вернуться в те минуты, секунды, когда не думаешь ни о чём, кроме того, какие удивительно мягкие и сухие у него губы, как подрагивают его ресницы, и как бережно сжимают мою талию его руки. Я шумно вдохнула и, скользнув взглядом по учителю, уставилась в пол. Его лицо застыло в таком причудливом отстранённом выражении, что мне на мгновение показалось, что он думает о том же. — До завтра, Оболенская, — Бестужев отмер и с лёгким кивком наконец вышел за дверь. — И завтра у вас будет проверочная, посмотрю, всё ли вы, балбесы, за каникулы забыли. Так что готовься. И он ушёл, не оглянувшись, оставив меня наедине с моими глупыми подростковыми мыслями. Я закрыла за ним дверь и прислонилась к ней спиной, в задумчивости зажав губами подушечку большого пальца. — До свидания…