(Un)happily Ever After

Грид вошел в его жизнь костром умирающих душ и принес с собой силу. Тогда было важно только это, и Линг распахнул всё свое существо, чтобы принять этот дар, и, если честно, ему было плевать на цену: физической ли болью, усталостью, беспомощностью, чужой ли кровью – он был готов платить. Тогда, корчась на сером, пахнувшем сыростью полу, сходя с ума от воющего хора мертвецов в своей голове, он не знал, что придется рассчитываться куда позже, месяцы и недели спустя; рассчитываться до конца жизни кусками своего разбитого сердца. Линг вспоминает, как иногда этот голос гремел так громко и насмешливо в его мыслях, что голова раскалывалась; Линг в те минуты чувствовал себя треснувшим колоколом. Он вспоминает, как иногда Грид мягко и снисходительно фыркал, как надсадно и хрипловато смеялся его собственным голосом, изменяя его до неузнаваемости, как жестко оттеснял его от управления собственным телом. Как дразнил его из-за разной ерунды и очень, даже преступно, редко говорил о том, что Линг – особенный. Почти никогда. Только удивлялся иногда его упрямству – и смеялся, смеялся. Еще он вспоминает, как кричал, зло, надрываясь, на Грида, когда тот отрицал своих друзей; как говорил ему: друзья – это то, что всегда останется в твоем сердце, как бы ты ни пытался стереть их. И теперь он не может стереть самого Грида из собственного сердца, хотя тот уже давно рассыпался алой пылью. Если бы он мог спросить Роя Мустанга, оставшегося в Аместрисе, тот бы ему рассказал об угольных отпечатках, в которые за секунды обращались бежавшие из Ишвара люди. Людей уже больше нет, но пятна их силуэтов снятся тебе годами. Самый лучший, болезненно-сладкий сон Линга - это тот, в котором он не один, в котором он снова чувствует эту душевную заполненность, целостность, в котором его сознание - это два разума, два вторящих друг другу голоса, где целое просто-напросто не может быть сведено к сумме его компонентов. Ученые люди Запада могли бы назвать это феноменом эмерджентности, но, честное слово, Лингу глубоко плевать, как называть такое; имена вещам дают люди, которые видят их только умом и в книгах, которые не знают, каково это - просыпаться со сквозняком в груди. И ни одна философия - ни восточная, ни западная - не может рассказать ему, как снова ощутить себя не таким безнадежно одиноким. Линг уважает женщин, но в попытках забыться окружает себя наложницами как безликим мясом, в надежде, что хоть чьи-то руки согреют его сердце. Он целует их в уголок рта и между их светлыми, белеющими в сумраке покоев грудями так нежно, как может; он позволяет им любить себя, но в эти минуты он даже отчетливее понимает, насколько безгранично одинок. Он понимает, что это странное, ругающееся, многоголосое существо, которым он был - оно и было любовью. Не потому что он разделял его взгляды, или так ценил принесенную мощь. Он понимает все уже постфактум - потому что пытается лечить его отсутствие любовью. Не силой, не покоем, не верой. Подобное - подобным. Мудрецы говорят, что любовь приходит под разными ликами, что любовь бывает разной, не только той, которой любишь прелестную девушку, и Линг уже заплатил за это знание слишком дорого. Мудрецы говорят, что умирает и рождается каждый в одиночку - и богатый и бедный, и злой и добрый. Линг однажды уже умер вдвоем; беда в одном - по глупой ошибке его осколок остался жить. Иногда Линг долгие минуты вглядывается в зеркало, вслушивается в себя - не осталось ли и в нем хотя бы чужого обломка - в мыслях, в глазах; хоть где-то, кроме его несчастного сердца, которое обречено помнить. Он хотел бы опять злиться на Грида, бесцеремонно отбирающего у него тело, ведущего себя, как законченный мудак, но больше не может. Но иногда Лингу все же кажется, что его отражение порой чуть запаздывает в зеркале, ведет себя с пугающим, знакомым упрямством. Линг не знает, чего он ждет - боится? - больше. Собственного мягко, как подкатывающая к горлу тошнота, подкрадывающегося безумия или того, что Грид покинул мир не до конца. Но почему бы не могло остаться чего-то и от невыносимого гомункула, упрямо прятавшего все хорошее в себе под маской всепоглощающей жадности? Почему не могло остаться от него тени на стекле, памяти в зеркале, отпечатка в сознании, сильного только тогда, когда Линг спит?.. Того самого пятна золы на выжженном солнцем песке? Линг напряженно вглядывается в зеркала все чаще. Один раз, когда он сдергивает с зеркала покрывало, ему даже кажется, что он видит там свой затылок вместо лица первые секунды.