(Un)happily Ever After

Эдварду пятнадцать, и он ловит на себе усталый пристальный взгляд Роя Мустанга. У Роя глаза темные, почти черные, и в некоторые, особо тяжелые дни они почти ничего не выражают. Не то чтобы Эд смотрел, конечно, нет. Эдвард невольно напрягается под этим взглядом, торопливо скашивает глаза на собственную вроде бы прилично выглядящую одежду, поправляет лезущую в глаза прядь – потому что, если честно, в эти секунды не знает, куда девать руки. Его напрягают быстрые переходы полковника Мустанга от серьезности к насмешке, потому что он еще не всегда их верно улавливает. Он, на всякий случай, ждет замечания или – такого редкого, но все же иногда высказываемого – беспокойства за него, но не получает ничего. Рой просто отворачивается, и Эдвард демонстративно пожимает плечами: мало ли, что эти взрослые серьезные алхимики имеют в виду. Он и без того по горло в чужих загадках. И, если честно, ему порой некомфортно от того, как полковник пытается неумело нацепить на себя отцовскую роль – тот словно тайком переодевается у зеркала в женское платье. Так это выглядит для него – до конца войны с Отцом, до их следующей встречи четыре года спустя. Эдварду двадцать, и теперь он понимает, что значит этот взгляд. Конечно, пятнадцать лет и двадцать – это, мягко говоря, не одно и то же. И вопрос даже не в шумящих в голове гормонах или разнице в росте; меняется всё. Меняется восприятие мира – опыт, приобретенный за жизнь, растет внутри тебя, распирая сердце (а кому и холодную голову), и меняет тебя. И то, какими глазами ты смотришь на всё вокруг. Эдвард приезжает в Централ ненадолго, по делам, и после первых минут сладостной, заливающей его с головой ностальгии ему начинает казаться, что он ступает по открытой ране, которая бы зыбко дышала под его ногами, не будь туго стянута полотном мостовой. По своей собственной ране. Город живет тихой утренней жизнью, тени домов остры, словно бритва, под лучами не до конца еще пробудившегося солнца, и поэтому всё кажется не таким болезненно знакомым. Эдвард помнит эти улицы ярким днем. И еще отчетливее - вечером, тревожными, серо-черными, как их с Альфонсом отчаяние. Этот город со своей песьей службой затягивался петлей на его шее. Расплата за детство приходит только в эти, последние годы, когда Эдвард начинает понимать, что и не жил нормально – ни одного дня со своих десяти с небольшим лет. Тогда он просто упрямо шагал вперед, а теперь ему не остается ничего, кроме многоголосицы припозднившихся мыслей. В городе он находит Роя Мустанга – потому что не видел его с тех самых пор, и хочет посмотреть, как тот живет теперь, как зализал душевные раны после всего, что с ними случилось. Возможно, он хочет увидеть ответ на свои незаданные вопросы. Возможно, он хочет увидеть человека, к которому успел прикипеть сердцем. Первые минуты они мучительно вглядываются друг в друга, то ли пытаясь отыскать себя прежних, то ли – страшась. Отыскать в этом взрослом молодом человеке с золотистой щетиной на упрямом подбородке; в этом мужчине, у которого разве что лицо стало чуть более хищным за прошедшие четыре года. Беседа отчаянно не клеится, и стихает, как разворошенный костер, после стремительного потока бессмысленных, общепринятых реплик, которыми два человека, не знающие, как глядеть друг на друга, пытаются замостить пропасть шириною в несколько лет. У Роя взгляд, почти всегда обращенный внутрь себя, и он и был таким, понимает Эдвард, пока они сидят молча. Всё, что он помнит как Роя Мустанга: и его напускную иронию, и кажущуюся бесцеремонность, и какую-то офицерскую жесткость – всё оказывается искусственным и хлипким. Рой всё еще молод, Рой всё еще держится как обычно, вопросительно приподнимает брови, словно не видел в жизни ничего изумительнее Эдварда Элрика, но Эдвард с ужасом понимает, что сам он вырос, безнадежно вырос, и мир уже не будет прежним, и Роя он прежним видеть не будет тоже. И взрослеть оказывается ужасно, ужасно страшно. Конечно, Эдвард никому об этом не расскажет; конечно, он давно уже полагает себя взрослым. Потому что, как любят говорить люди, взрослым человек становится, когда берет на себя ответственность, – и Эдвард взял её в свои двенадцать. Но сейчас он понимает, что окончательно становится взрослым, когда встречает лицом к лицу свои пять, десять, пятнадцать прошедших лет, и понимает, что всё живое и дышащее, любимое и ненавистное теперь кажется совершенно картонным. И маленьким. Любимое старое дерево, знакомые домики, люди из прошлой жизни – всё это. Раньше мир был больше и непонятней, он был теплее и контрастней. Сейчас он в этих тихих глазах перегоревшего человека ловит тот самый взгляд, что однажды поймал в пятнадцать, и на этот раз понимает, как именно на него смотрят. С каким невысказанным вопросом. И теперь, когда Эдварду двадцать, ответственность за любой из тех ответов, что он даст, будет лежать на нем. Потому что больше ему не пятнадцать и его никто не страхует. Эдвард медленно кивает и неуверенно протягивает руку к чужому лицу.