Это ведь ничего, правда же?

Вдох-выдох. Она стоит с занесенной для стука дрожащей рукой перед дверью с облупившейся от времени краской и старается успокоить бешено бьющееся сердце. Она прекрасно осознает, конечно, что по ту сторону двери не было и нет никаких монстров, призраков, пришельцев, роботов-убийц, взбесившихся мутантов, некогда бывших людьми… Но липкий страх продолжал опутывать ее душу гадкой паутиной. Продолжал надрывно дышать в ее затылок и бегать по спине своими длинными, тонкими ледяными пальцами. Ей было страшно. Она закрывает глаза и кладет кулачок на шероховатую прохладную поверхность двери. Медленно судорожно выдыхает через нос, расправляя кулак в ладонь. — Это ведь ничего, правда же? — шепчет она со слабой улыбкой и, собравшись с духом, поворачивает дверную ручку. Та отзывается едва слышным щелчком, после чего раздается тихий непродолжительный скрип, однако в этой тишине показавшийся ей неприемлемо громким и противным, заставляющим вздрогнуть всем телом, покрывшись мурашками, и замереть на месте, состроив гримасу. И только спустя целую минуту, показавшейся ей чуть ли не вечностью, ей удается более-менее прийти в себя, восстановить дыхание и разжать пальцы, судорожно вцепившиеся в дверную ручку. В нос тут же ударяет запах лекарств, невыносимой сырости и еще чего-то очень тяжелого, вызывающего болезненный ком в горле и желание бежать, бежать отсюда без оглядки и забиться в какой-нибудь далекий и темный угол, где ее никто не найдет. Это все было слишком тяжело. Она медленно глубоко вдыхает воздуха, наполняя им легкие, чтобы хоть немного привыкнуть к нему, и делает попытку улыбнуться: — Привет, Лео. Ответом ей была гробовая тишина, ужасно давящая на уши, обволакивающая со всех сторон, захватывающая в свои сети, высасывающая жизненные силы. Борясь с головокружением из-за недостатка свежего воздуха, не пропитанного болезнью, она осторожно закрывает за собой дверь, тем самым оставаясь с ним наедине, а также перекрывая последний доступ к кислороду. Затем, стараясь не создавать лишнего шума, боясь пробудить какие-то злые сверхъестественные силы, притаившиеся здесь, она подходит к бессознательному больному и робко опускается на рядом стоящий трехногий табурет. — Я… надеюсь, ты на меня не злишься, — едва подавив в себе желание говорить шепотом, негромко начинает она, теребя в руках свою косу, — из-за того, что я пришла навестить тебя только сейчас, спустя столько времени. Я очень… боялась. Что тебе еще хуже, чем я представляла. Я боялась, что, увидев тебя совсем разбитым, я не выдержу… Я перестану верить, что ты сможешь поправиться, что все будет хорошо. Но ведь это такие глупости, правда? Все ведь просто не может быть так плохо. Герои ведь не умирают. А ты герой, Леонардо. И не только мой. Ты сильный, сильнее, чем кто-либо из нас, и ты справишься. Я это знаю. И я верю. У нее вдруг возникает жгучее желание прикоснуться к Лео, вытащить его руку из ванны, наполненной водой для скорейшего выздоровления, и крепко сжать его пальцы, вселяя уверенность и спокойствие и в свою, и в его душу. Но опять же она боялась. Лидер выглядел таким хрупким, что ей было страшно, что одним неловким, неаккуратным движением она причинит его многострадальному телу сильную боль. Едва справившись с жутким, удушающим наваждением, она вцепляется в свои колени и запрокидывает голову кверху, чтобы чертовы слезы — признак ее слабости, катились обратно. И снова отчаянно глотает воздуха, словно несчастная утопающая. А ведь она и вправду тонула. Тонула в болоте тревоги и страха, отчаяния и боли, сомнений и одиночества. И некому было протянуть ей спасательный шест, чтобы вытащить ее из этой вязкой хлюпающей и чавкающей, с аппетитом ее поглощающей жижи на поверхность, твердую землю. Но она и не просила помощи. Она сама предпочла замкнуться в себе, становясь напуганной и нелюдимой, оттолкнуть всех, чтобы не причинять им боли, которой и так хватало с лихвой. Она хотела попытаться справиться с этим самой. Тогда она не понимала, что ей это не по силам.

***

— Знаешь, Лео, после вчерашнего разговора я не то чтобы почувствовала себя легче, но… Я решила, что мне стоит говорить с тобой. Обо всем говорить. Я… конечно, я не знаю, слышишь ли ты меня вообще. И, жаль, я не могу этого никак проверить. Но я думаю, может, если все-таки слышишь, ты узнаешь, что за дурдом тут творится без тебя, и поспешишь поскорей вернуться к нам, а? Что думаешь, дружище? Помолчав минуту и так и не дождавшись ответа, которого, в принципе, и быть не могло, она несильно хлопает себя ладонями по обеим коленям и издает тяжелый вздох, который разлетается по всей комнате. — Если бы ты знал, насколько же сильно я хочу домой… Я не могу здесь находиться. Это место… оно… душит меня. Я знаю, что здесь безопасно и больше нам ничего не угрожает, но все вокруг все равно кажется мне каким-то враждебным, чужим и зловещим. Я просто не могу спокойно находиться в этом доме, не думая, что в любой момент из-за угла на меня могут напасть. Донни сказал, что это последствия пережитого стресса, а также то, что у многих при переезде возникает чувство неуютности, и скоро я ко всему привыкну. Но мало того, что я ужасно сплю по ночам, я и другим не даю. На днях я врезала Кейси в подбородок, столкнувшись с ним ночью в гостиной, когда спустилась, чтобы попить. При этом еще и закричала, как резанная, и всех перебудила. Нет, Лео, думаю, что я никогда не забуду того, что случилось с Нью-Йорком, и что нам пришлось пережить. Что мы до сих пор переживаем. — Она бросает взгляд, полный тоски, на спокойное, ничего не выражающее спящее лицо черепашки. — Но знаешь, случай с Джонсом — это еще такие цветочки. Сегодня с утра был такой скандал. А ведь началось все с, казалось, безобидной шалости Микеланджело. Он, как я поняла, хотел подшутить над Рафаэлем и повесил над входной дверью ведро, наполненное какой-то жидкостью. Но ту дверь открыл не Раф. А я. И тут же оказалась с ног до головы облита густой зеленой субстанцией. Это была обыкновенная смесь краски с чем-то еще, совершенно безобидная. Но сам понимаешь, о чем я подумала. Ведь эта зеленая дрянь преследует меня в кошмарах с самого первого дня, как мы сюда приехали. Мою слезную истерику успокаивали все. Майки получил нехилый выговор. Видел бы ты, как он потом извинялся… На его лице было столько болезненного раскаяния, а по щекам градом текли слезы, и он захлебывался в них, размазывал руками и продолжал горячо повторять, насколько ему жаль. У меня самой сердце чуть не разорвалось. Мы потом еще долго-долго сидели, обнявшись, и дружно ревели, шмыгая и всхлипывая. Звучит забавно, но мне так страшно… Это начало безумия, Лео. А будь ты с нами, я почти уверена, что я бы не чувствовала, совсем-совсем не чувствовала, что мы все обречены на медленное и мучительное схождение с ума. Я буквально ощущаю каждой клеточкой своего тела, что погибаю…

***

— Коннитива*, мой хороший, — ласково негромко произносит она, просунув в дверь пока только свою голову с мокрыми, странно слипшимися и сильно потемневшими волосами. Затем в ванную комнату проскальзывает и все остальное ее тело, и дверь поспешно закрывается, словно опасаясь незваных гостей, которым она будет не рада. Прихрамывая, она неуклюже пробирается к знакомому табурету, грузно плюхается на него, не взирая на возмущенный скрип старой мебели, и вытягивает вперед пострадавшую ногу с перебинтованной лодыжкой. — Я всерьез обеспокоена Донателло, он последнее время совсем нервный стал. Обычно, когда я где-нибудь накосячу, он поохает, поахает, пригрозит пальцем и отпустит с миром. Пинком, но с миром. Он же так редко ругается. А тут… Но лучше по порядку, да? Начался весь сыр-бор с обычного вкручивания лампочки, которая вчера некстати перегорела, заставив нас всех сидеть в темноте. Я, взгромоздившись на шею Майки, спокойно занималась вышеназванным делом, как внезапно из кухни с ором о «жутких тварях» вылетел Рафаэль, который поспешил сообщить нам о таракане, что ему довелось там запечатлеть. В общем, он закричал, я закричала, Майки закричал, отпрыгнул от взмыленного брата, благодаря чему я соскользнула с и так скользкого панциря, после чего меня ждала не самая мягкая посадка. Ну и вот, — Она пошевелила ногой, — вывих. Теперь мы с тобой вдвоем хромоножки. Но это еще не все-о. После того, как меня забинтовали, мне же еще и запретили лишний раз напрягать ногу, то бишь ходить. А это означало, что мне приходилось сидеть дома, а это нереально скучно! Ну и я напросилась к Дону в его сарай-гараж-лабораторию. А там как раз Кейси возился со своим супердрандулетом. И я прекрасно помнила, что мне сказали ничего не трогать, но из-под машины доносились какие-то странные звуки, будто кто-то скребся. А ребята куда-то вышли! А я была уверена, что там была курица! Да-а! За этими куриными бестиями должен следить Майки вообще-то, но они все равно ходят, где хотят. Я просто хотела заглянуть… Но мне очень везет на «купание» в различных жидкостях. Может, это было машинное масло, а может, еще какая-нибудь дрянь, но в итоге вся моя голова была в этом нечто, жирном, черном и вонючем. Не знаю, насколько радиоактивном. Ну, если в скором времени у меня повылезают все волосы, значит, точно, хих, этого делать мне не стоило. И помнишь, я говорила, что Донни редко ругается? Видимо, это был тот самый случай. Донни… он напугал меня. Честно. Редко можно видеть Ди таким злым. Я до сих пор не могу на него даже обидеться. И причина тут не только в чувстве вины или страхе. Просто мы все тут уже эмоционально-нестабильны. Вот если бы ты был здесь… Нам тебя так не хватает. Мне тебя не хватает.

***

Усиленно пряча взгляды, она поднимается по ступеням, а затем, сложив руки в карманы и насупившись, быстрым шагом идет к заветной двери ванной, за которой находится, пожалуй, смысл всей ее жизни. Она так сильно надеется, что не встретится ни с кем из тех, с кем бы ей больше всего на свете не хотелось столкнуться, но увы и ах! Все ее мечты разбиваются, словно морские волны о скалы, когда она практически нос к носу сталкивается с носителем шеста бо. Их взгляды встречаются всего лишь на несколько секунд, но она успевает заметить, как карие глаза, обрамленные фиолетовой повязкой, смотрят на нее хмуро, с плохо скрываемой обидой и злостью. Она быстро опускает голову и проходит мимо, совершенно случайно задев ниндзя плечом. Но тот воспринимает толчок за намеренно нанесенную обиду, громко сердито фыркает, но ничего не говорит и направляется к лестнице, ни разу не обернувшись. Она залетает в комнату, где покоится ее любимый принц, прижимается к двери спиной, ударившись затылком о ее поверхность, и стискивает челюсти, сдерживая предательски выступившие слезы. Придя в себя только через некоторое время, она отрывается наконец от двери, подходит к черепашке, спящей глубоким сном, и садится на пол, подперев ванну спиной и опустив затылок на бортик. Долгое время она пытается заговорить, но ком в горле душит ее добрых пять минут. — Я не хотела… — наконец слезно шепчет она. — Если бы я только могла все исправить… Но мне кажется, что они никогда меня не простят. Это все Кейси-придурок… Он буквально за ноги стащил меня с кровати (напомнишь мне потом запирать дверь на ночь, лады?), возбужденно болтая что-то о том, что мне обязательно надо ЭТО увидеть. Протирая сонные глаза и мысленно осыпая парня всякими нелестными словами, я, еле поспевая, бежала за ним, иначе, зуб даю, он бы оторвал мне руку. По пути он также вытряхнул с постели Эйприл и потащил нас всех на чердак. А там, на чердаке, у самого окна расположилось настоящее птичье гнездо с настоящими голубиными яичками. Представляешь? Все мое недовольство как рукой сняло. Я даже передумала давать Кейси подзатыльник, чего так настойчиво просила моя рука. Потому что это было воистину очаровательно. Никогда не видела птичьи гнезда вживую так близко. Эйприл тоже оценила. Но наш девчачий восторг длился недолго. Так недолго, что обидно. Видимо, когда мы влетели, увлекаемые Джонсом, мы потревожили ту огромную кучу хлама, что стояла около входа. И через некоторое время она устала балансировать и с УЖАСНЕЙШИМ грохотом обрушилась на пол и забаррикадировала нам выход с чердака, еще и подняв при этом тучу пыли. Честное слово, мы чуть не убили Джонса на месте. Разобрать завал мы так и не смогли — вещи были слишком громоздкие, чтобы можно было за них взяться, тяжелые, а еще там было очень темно и удушающе пыльно. Поэтому мы почти сразу же оставили эту идею. А потом еще оказалось, что мы не можем позвать на помощь, так как Раф, Майки и Донни отправились на дневное патрулирование в лес. Держу пари, от зеленой скуки. И тогда Кейси, вероятно желая спасти свою задницу от двух разъяренных девиц, с коими ему пришлось сидеть взаперти в тесной комнатке, заваленной старым барахлом, выдвинул, пожалуй, самую идиотскую идею, которой мне пришлось последовать. Он предложил выбраться из окна, а потом каким-то мэджиком спуститься фактически с крыши на землю. И, как ни странно, у него это получилось. Наверняка колени ободрал после неудачного приземления, но ведь слез, мутаген его дери! Вслед за ним решила испытать свою ловкость и Эйп. Признаюсь, у нее получилось куда изящней. А вот у меня… Я с самого начала знала, что ничего не выйдет. Потому что… Ну, не мое это. Я могу дать кому-нибудь не хилый нагоняй, но вот скакать олененком Бэмби по крышам… Прыжки и скалолазание всегда давались мне с трудом. Потому я сразу заявила, что я пас. Джонс, поглумившись над моим «мастерством куноити», согласился притащить лестницу. А я ненавижу их только за то, что спускаться с них всегда чертовски страшно и небезопасно. Но не собиралась же я сидеть на этом дурацком чердаке, ожидая, когда какой-нибудь «прынц» вызволит меня из заточения! Да и насмешек мне, ой, как не хотелось. Поэтому я решилась-таки слезть. Лучше бы я сидела на этом чертовом чердаке, ей богу, там было не так уж и плохо. С того самого дня я возненавидела лестницы еще сильней. Ни на одной из них моей ноги больше не будет. Все потому что этот идиот не удосужился ее придержать. Болтал о чем-то своем с ОʼНил, не замечая, что лестница оторвалась от стены дома и начала падать. Вместе со мной. В те несколько секунд пронеслась вся моя жизнь! И я даже вспомнила, где видела потерянную фигурку Микеланджело месяцев пять назад. Все звуки слились воедино, я уже не разбирала, где чьи голоса, и что именно они кричат. И что именно кричу я. Помню, что проклинала, а кого и каким образом — не вспомню уже никогда. Я уже приготовилась к чудовищной боли, когда я упаду спиной назад, но мелькнула тень, меня обдало легким ветерком, и в следующую секунду я уже оказалась на руках у запыхавшегося и перепуганного Донателло. Не знаю, для чего ему пришлось вернуться на ферму, может, забыл чего, но я еще никогда не чувствовала себя такой внезапно легкой, счастливой и по-настоящему офигевше-улетевшей. Я бы расцеловала его всего, если бы могла пошевелить хотя бы пальцем — меня как будто парализовало. Я тогда не успела до конца очухаться, как Донни начал кричать на Кейси, что из-за него я чуть не разбилась. А потом Эйприл начала кричать на Донни, чтобы он не кричал на Кейси, так как это была всего лишь случайность. И тогда я, еле спустившись на землю на дрожащих ногах, начала кричать на Эйприл, чтобы она перестала кричать на Донни. А потом… наверное, из-за пережитого шока, меня переклинило. И я наговорила Эйп кучу всяких нехороших вещей. На самом деле я не думаю так! Вернее… думала раньше. То есть… периодически такие мысли накатывают. Просто накипело и совсем не вовремя и не в тему на нее вылилось. Я сказала ей, что она вечно строит из себя какую-то супер-пупер всезнайку, что она считает себя во всем правой, и ей плевать на мнения и чувства других. Что она постоянно выпендривается и строит из себя непонятно кого. Что она редкостная стерва, всегда из всего ищет выгоду только для себя. И что она всегда меня бесила, и что все проблемы у черепах только из-за нее одной. И что лучше бы ее вообще никогда не было. Я была так зла, что не понимала, что я говорю… Ее эти слова сильно задели. И она убежала. Мне даже показалось, что она заплакала. Кейси сквозь зубы назвал меня «эгоисткой» и «завистницей» и что лучше бы это меня здесь не было, и побежал за ней. А Донни… Лучше бы тебе никогда не видеть, как посмотрел на меня Донни. Теперь все трое со мной не разговаривают. А я не знаю, как мне попросить прощения. Я наговорила такого… что я бы сама себя не простила. Слезы текли по ее лицу и даже запрокинутая кверху голова не была тому помехой. В этот момент ей так хотелось, чтобы Леонардо коснулся ее волос, ласково провел по ним рукой, утешая, успокаивая. Но этого не происходило. И ей уже начало казаться, что не произойдет никогда. — Мне так плохо, Лео… Ты так сильно нужен мне, как воздух нужен… Я схожу с ума, Лео… Прошу, пожалуйста, вернись к нам… Пожалуйста… Спаси меня…

***

Размазывая слезы, она быстрым шагом идет туда, где ей всего спокойней, туда, где она чувствует себя защищенной, где ей не кажется, что она одинока и брошена всеми. Уже у «больничной палаты» Леонардо она вдруг слышит голос Рафаэля, раздающийся по ту сторону двери и, удивленно нахмурившись, прижимается к ней ухом, чтобы уловить хотя бы часть диалога, который на самом деле являлся лишь монологом, что только больше угнетало. — Скорей бы ты уже очухался, Бесстрашный. Ты наверняка даже понятия не имеешь, как нам тут всем хреново без тебя. За эти три месяца мы… Словно одичали. Донни с Кейси постоянно грызутся, Майки стал еще больше надоедливым, Эйприл почти все время одна что-то пишет в своем ежедневнике, а Британи последнее время даже есть отказывается, постоянно огрызается, куда-то убегает и почти все время ревет. Меня так все это задолбало… Наша семья разваливается. И никто не может это остановить. Беда обычно должна объединять, а не разъединять. У нас все наоборот. Боюсь, еще немного и мы все свихнемся и начнем нападать друг на друга, как взбесившиеся псы. Ты нужен нам, как еще никогда не был нужен. Я… скучаю по тебе, брат. О, боже… Она изумленно вздыхает и тут же зажимает рот руками. Что же она наделала… И в этот момент дверь распахивается, и она едва не падает вперед, потеряв опору. — Подслушиваешь? — Раф бесстрастно смотрит на нее сверху вниз; в его взгляде раздражение и бесконечная усталость. — Р-раф… — бормочет она с трудом, а затем всхлипывает и кидается ему на шею, прижимаясь всем тельцем. Она в исступлении трется мокрой от слез щекой о его плечо, словно котенок, просящий ласки и шепчет, словно в бреду: — Прости меня, пожалуйста, Раф, я не знала! Я ведь не знала, что ты на самом деле… Я думала только о себе, пожалуйста, прости, Раф, я… — Прекрати, — грубо прерывает ее мастер сай и, взяв ее за тонкие руки, грубо отдирает их от своей шеи и отталкивает беззвучно открывающую рот в жалостливой мольбе девушку от себя. — Ты уже задрала постоянно ныть. Пойми, Брит, что не одной тебе нужен Лео и не одна ты тут такая бедная и несчастная. А ты своим вытьем и неадекватным поведением только ковыряешь эту рану. Будь добра, отвали, чтобы я тебя больше не видел. Меня уже от тебя тошнит. Научись держать себя в руках. И больше ни слова не говоря и не оборачиваясь, ниндзя идет к выходу и закрывает за собой дверь, оставляя ее наедине с неподвижно лежащей черепашкой. Она несколько секунд смотрит на закрытую дверь, а затем резко мотает головой, словно пытаясь вытряхнуть из головы все мысли, все чувства, кидается к ванне и, упав на колени, роняет голову на свои руки, сложенные на бортике ванны и заходится в рыданиях. — Что я натворила… Мы так сильно поссорились вчера. Я сказала, что ужасно скучаю по тебе, но Раф резко прервал меня и, сжимая кулаки от злобы, сказал, что я уже задолбала своими разговорами о тебе. Я сильно оскорбилась, крикнула, что ему просто наплевать на своего брата. Тот взбесился, чуть не ударил меня, нас едва разняли. А оказалась, что… я просто сыплю ему и всем соль на раны. Кейси был прав, я эгоистка. Лучше бы меня и вправду не было…

***

Она изо всех сил старается не шуметь, но из груди неконтролируемо вырываются булькающие звуки, всхлипы и слезные вздохи, не дающие ей дышать. Она на ощупь пробирается в кромешной темноте, дергаясь от любого мало-мальского звука, добирается, наконец, до нужной комнаты, открывает и, влетев, прижимается к двери спиной и медленно сползает по ней до пола, издавая горловой протяжный стон. Затем встряхивает головой, резко поднимается с пола и бросается к Лео. Кладет два пальца на его холодную шею и, почти сразу ощутив слабо бьющийся пульс, снова звучно выдыхает, расплывшись в улыбке. Это был всего лишь ночной кошмар. Он жив. Ее Лео все еще жив. Не отдавая отчета о своих действиях, она осторожно берет дрожащими руками его лицо и осыпает его хаотичными влажными поцелуями, задыхаясь от облегчения, счастья и… разрывающей душу тоски. Наконец оторвавшись, она садится на пол, привычно подперев спиной ванну и, обхватив руками колени, прячет в них свое лицо, выплакивая весь свой страх и боль, рвущую сердце на куски. Затем она отрывает заплаканное лицо от колен и смотрит куда-то вперед, потерянно улыбаясь одними уголками губ. И шепчет, так, чтобы и Лео мог ее услышать: — Это ведь ничего, правда же? Она не сдастся, нет. Как бы тяжело ей ни было. Никогда. Она просидела в таком положении до самого утра. Впервые за эти ужасные три месяца ей ничего не приснилось.

Продолжение следует…