Криохимические

Когда ты видишь, в твою привычку входит понимание того, что тебя не замечают. Люди считают тебя материальным, все еще проходят мимо в толпе, а не врезаются, но они никогда не заметят того, что с тобой что-то не так. Это не казалось Леонарду проблемой. Люди навсегда останутся эгоистичными существами, с этим сложно было спорить, но этим легко было пользоваться. Пока кто-то сокрушался о том, насколько он очевиден для абсолютно чужого человека, признавая в нем родственную душу, Снарт просто напоминал себе о том, что он наблюдателен. Взгляды, привычки, реакции, мелкие дефекты кожи. Все это говорило о человеке невероятно много, если ты действительно мог видеть. Это было полезным навыком для вора. Предугадывание даже девиантного поведения представлялось легким, когда ты был достаточно хорош в том, чтобы читать людей. Ты оставался непредсказуем, пока сам мог разгадывать людей за несколько минут наблюдений. С Рэем не возникало проблем. Он был прост и он не скрывал своих мотивов теперь, когда они все были заключены в одном пространстве и связаны общей целью. Для того, чтобы получить информацию о Палмере, не нужно было напрягаться или быть излишне внимательным, достаточно было лишь слушать его и изредка наблюдать за тем, как меняется его лицо, когда он слышит о чьей-то смерти. Психологический портрет Рэя представлял собой наискучнейшую картинку. Он был не больше, чем еще одной копией Флэша и Стрелы с небольшими усовершенствованиями. Сценарий был прост. Леонарду порой казалось, что он знает его лучше, чем собственную биографию. Каждый раз был тот, кто лишался чего-то и хотел защитить от этих лишений других. Это всегда срабатывало, создавая очередного героя в городе, который был подвержен психологическим атакам намного больше, чем физическим. Если бы Леонарда попросили нарисовать то, как он характеризует всю эту историю, то он бы выбрал арктическую пустыню. Белое и бездушное пространство, полное невинной чистоты и сгорающее от собственного холода. Возможно, Снарт бы добавил на свою картину северное сияние. Оно всегда было и будет прекрасным природным явлением, невероятным, чарующим, но какова вероятность того, что, спустя время, вам захочется смотреть на нечто прекрасное посреди холодной и одинокой пустоши, постепенно замерзая насмерть? Это было сутью каждого героя. Они были окружены прекрасным северным сиянием, но за цветными всполохами прятался холод прошлых потерь, не дающий им жить так, как живут обычные люди. Все это для Леонарда было просто и понятно. Более чем легко было бы разобраться в Рэе и отбросить его за неимением реального интереса. И Лен действительно не понимал, что заставило его остановиться. Не требующая внимания личность, каких вокруг Снарта почему-то с каждым годом становилось все больше и каких на их корабле на один квадратный метр почему-то было слишком много, заставила Леонарда переосмыслить свои взгляды. Самоанализ не нравился Лену. Ему было удобней анализировать других. Чем сложнее, тем лучше. Было довольно забавно разбираться в мотивах человека и использовать их против него, но, пытаясь отметить что-то неуловимое в Рэе, Снарт сбивался, приходя к собственным воспоминаниям. Он будто ходил по кругу, каждый раз ошибаясь и сворачивая не туда. Осознание пришло так же внезапно, как и перестало казаться проблемным. Рэй видел. Было странно впервые за долгие годы почувствовать себя обычным человеком, заслуживающим чьего-то внимания. — Откуда это? Они не похожи на другие шрамы, — Рэй проводит пальцами по коже рядом со сгибом локтя. Леонард смотрит на две ровные параллельные линии, будто не помня себя, не зная, что он должен ответить. Это казалось легким — забыть себя и потеряться в чужих личностях. Рэй цеплял тем, что заставлял вспоминать. Ему важно было спасти и не лишиться снова, поэтому он стремился узнать того, кем дорожил. Поначалу это сбивало с толку. Леонард путался и злился. Позже это начинало раздражать, потому что, внушая всем, что у тебя больше нет души, ты особенно ревностно охраняешь ее покой. Но потом это стало привычным. Родным. Леонард вспоминал, каково быть человеком, которого видят, а на привычной картине арктической пустоши наступала весна, осторожными движениями стиравшая с неба разноцветные огни северного сияния.