Мой Маэстро

О чем задумались, Маэстро, На середине нотной строчки? Известно: гений и злодейство Ходить не могут в одиночку. Цени весну беспечных дней! Но Моцарту видней. Наша встреча была предрешена. Я никогда не питал ложных надежд, что когда-нибудь кто-нибудь меня поймет. Любой контакт изначально был обречен, часть меня была спрятана за семью печатями и даже к первой из них не подпускался никто. Я даже не искал, ибо — зачем? В понимании современного цивилизованного общества у меня много недостатков (от последнего слова тянет едко усмехнуться), но слепая вера — не один из них. Я был и собирался оставаться единственным до конца своих дней. Это не было одиночеством, одиночество предполагает неудобство от пустоты вокруг — тайное, глубоко запрятанное, болезненное, унизительное и саморазрушающее. Меня же устраивало свое положение, к которому я осознанно себя привел, и, за отсутствием конкурентов, убедило в собственной исключительности. Моя целостность была абсолютна. Во всяком случае, мне так казалось, пока я не встретил тебя. И вот тогда я понял — что моя жизнь, день за днем, поступок за поступком, вела меня к тебе. Ты задумчиво смотрел на портреты убитых девушек, когда мы с Джеком вошли в кабинет. Твои руки, спрятанные в карманах брюк в обманчивой расслабленности, на самом деле были напряжены. Я понял это мгновенно, и никакая фланель не была мне препятствием. От тебя волнами исходило нервное напряжение. Если бы я умел видеть сквозь ткани и предметы, то мог бы заключить пари с самим собой, что пальцы твоих ног были болезненно поджаты. Ты отреагировал только на третий оклик, чем ввел Кроуфорда в стыдливое волнение, передернул плечами, повел головой в каком-то неопределенном кивке-приветствии (или отгоняя посторонние образы?..) и сел за стол. Ты был раздражен, что уже стало твоим постоянным состоянием, и не постеснялся мне это продемонстрировать. Наверное, тебе казалось, что хуже быть не может, что ты и так неизвестно кому ежедневно выплачиваешь проценты за свой дар, дрейфуя на границе нормальности и сумасшествия, наверное, ты подумывал, как все бросить и уйти на покой, наверное, тебе казалось, что лучшее еще не настало, оно где-то впереди… Ты проморгал свой покой, Уилл. Он выскользнул за дверь в тот момент, когда я переступил порог этой комнаты. На что надеяться Маэстро? Вам рукоплещут ежегодно, Но год не плачено оркестру, А уголь кончился сегодня. Такая жизнь гори в огне! Но Моцарту видней. Джек восхищался тобой, чуть ли не боготворил, неумело скрывая это за необходимостью уменьшения человеческих жертв. Он считал тебя хрупкой фарфоровой чашкой из антикварного сервиза, но это сравнение так же правдиво, как предсказание на кофейной гуще. Ты не чашка, Уилл, ты не полый. Твое содержание густо и неспокойно, оно бурлило, пузырилось, обдавало паром. Постоянно меняющийся химический состав повреждал внутренние стенки сосуда, разъедая и оставляя кровоточащие язвы. Твоя оболочка истончалась, и не было того, кто залечил бы раны изнутри. Поэтому ты продолжал самоуничтожение. Ваш ужин скуден был и пресен, Сюртук давно не по плечу. Но скрипачу не надо песен — Подайте хлеба скрипачу! …А он мурлыкает во сне, Ведь Моцарту видней. В то утро ты набросился на завтрак, как изголодавшийся волчонок. Наверное, вчера ты уснул, даже не поужинав. Или же состряпал скудный бутерброд из засохшего хлеба и покрытого белым налетом куска сыра, дожевывая уже в кровати, роняя крошки на постель. Ночью, когда ты проснулся в холодном поту от очередного кошмара, они впились тебе в бока, и в темноте ты торопливо вытряхивал их с простыни на пол. В лучах утреннего солнца соленые полукружия высохшего пота на груди и подмышками были хорошо различимы на застиранной, с парой дырок, майке. Ты не стал переодеваться. Хватило простыни? Боялся спугнуть последние частички сна? Или другой майки с собой просто-напросто не взял? Дикий, пугливый волчонок. Ты и сам не заметил, как превратился в одну из бродячих дворняг. Я предложил тебе свою опеку, защиту, хотя и называл это, даже не моргнув, дружбой. Но ведь у тебя нет проблем. И, видимо, поэтому в ночном бреду ты бормотал в подушку устами всех тех убийц, осколки сознания которых навсегда врезались в твои внутренности. Действительно, беспроблемный. Фантазий нежная богиня Откуда вас таким извергла? Навзрыд рыдает герцогиня На коде вашего аллегро. Она кричит. Бегите к ней. Но Моцарту видней. Ты был восхитителен за решеткой. Отросшие кудри падали на совершенно дикие глаза, выражающие готовность растерзать любого, кто ступит на твою территорию. Совсем не олененок, дикий загнанный зверь. У тебя не осталось ничего, кроме самого себя, и ты держал последний рубеж. Тебе наивно казалось, что я посягаю на тебя, хочу уничтожить все и оставить пепелище, что это то, чего я добиваюсь ради собственного развлечения. Вся та лава, что клокотала внутри тебя, нашла свой выход — не сбавляя жара, она обжигала мои ступни и жаждала поглотить полностью. Разрушение за разрушение — таков твой замысел. Но ты просто не понял, что любая революция, смена строя основана на уничтожении прошлого. На руинах проще возвести новое. Мой замысел был куда дальновидней, не забывай, я — доктор. Моя цель — излечение. Алане жаль тебя. Сердобольное женское сердце кровоточило и искало виноватых. Ты мог бы посочувствовать ей, Уилл, ты как никто другой был способен проникнуть в самое ядро ее переживаний. Но ты лгал. И, боже, как восхитительно ты лгал… Твоя ложь больше не была похожа на отговорку, на попытку сиюминутно скрыться от чужого проникновения в твой разум и чувства, теперь ты стал полноценным шахматным игроком. Я не видел твоей стратегии, но знал, что она есть. И ты знал, что я знал. Последние аккорды первой части еще резонировали о стены тюремной камеры, но они были уже в прошлом. Великолепное Andante вот-вот должно было вступить. Я был в нетерпении. …Его соперникам по нраву Подсыпать яд ему в обиде. Он благодарно пьет отраву, Поскольку ангелы все видят. Как ни кричи ему: «Не пей!» Но Моцарту видней. Жажда мести затуманила твой разум. Друг стал врагом, враг обернулся другом. Но это иллюзия, Уилл. Ты бросил мне дерзкое «свет дружбы не достигнет нас и за миллион лет» и даже не подозревал, в какой восторг меня это приведет. Дикий, неприрученный зверек, беспомощно клацающий зубами и разбрызгивающий слюну в своей клетке… Кто ж знал, что ты воспользуешься чужими клыками. Ни один низкосортный журналист не станет делать что-либо для другого человека. Особенно для тебя. Ни один психопат не будет убивать за кого-то. Только если этот психопат — не я. Особенно для тебя. Ты пригубил не из того бокала, не удостоверившись в качестве стекла и качестве напитка. Мои руки в крови. Твои руки в крови. Алана плакала. Вместо Andante звучал Confutatis*. Стучит ознобом час расплаты, Горят засушенные розы, Рассвет встречается с закатом На середине Лакримозы. Вы быть могли бы поумней… Но Моцарту видней. Ты вскрыл мне вены в тот вечер, Уилл. Почти зажившие шрамы на запястьях разошлись и снова закровоточили, как стигматы, а ты безмятежно, словно никогда и не обладал даром эмпатии, отошел к камину. На мгновение, у меня возник порыв толкнуть тебя в огонь вместе с записями ежедневника: слушать твои душераздирающие вопли, смотреть, как молниеносно сгорают волосы, пузырится и лопается кожа. Но то желание, которое зародилось во мне еще в нашу первую встречу — быть понятым — остановило меня. Оно точило, как вода камень, день за днем, разрушая мою целостность, мою непоколебимость, мой абсолют. Я не хотел этого признавать. Я настолько не хотел, что не замечал метаморфоз, которые происходили со мной. Даже та боль, пронзившая и раскромсавшая мои внутренности во все еще живом теле, не раскрыла мне глаза на самого себя. Я был слеп в своей страсти, поэтому — обречен на удар под дых. Горячая кровь струей ударила тебе в лицо, и ты рефлекторно зажмурился, не переставая дрожать и судорожно хвататься за вспоротый живот. Эбигейл обмякла в моих руках, я небрежно швырнул ее к твоим ногам — испорченный подарок, некогда взлелеянный для тебя, теперь походил на плевок в лицо. «Я прощаю тебя» — сказал я, поддерживая момент на пике патетики, которая на самом деле была пресловутой человеческой обидой. Месть затуманила мой разум. Я хотел бить чашки — целые сервизы! — вокруг тебя, демонстрируя свою силу и вседозволенность. Чтобы ты не смел говорить, что изменил меня, чтобы не позволял себе подобных самодовольных заявлений. Вероятно, мы пили из одного бокала, Уилл. Мой самоконтроль полетел к чертям. Хромает тощая кобыла, Черна кладбищенская роба, Зияет общая могила, Белеет известь вместо гроба. Опустим занавес над ней. Но Моцарту видней. Всю жизнь за мною тянулся шлейф из мертвых тел и душ, но спасти и то, и другое не удавалось практически никому. Ты — величайшее исключение, Уилл, гений души среди посредственностей. Несмотря на свою нестабильность, претерпев изменения, ты остался собой. Иногда мне казалось, что вся твоя жизнь до этого момента была временным помутнением, до рождения ты был тем, кто ты есть на самом деле, и после тюрьмы вновь обрел себя. Но я снова ошибся. Столько ошибок, сколько я совершил с тобой — достаточно, чтобы перечеркнуть мою блестящую репутацию на корню. Простого ментального вторжения было мало, ты снаружи оказался поразительно крепок при катастрофической неустойчивости внутри. Чтобы ты вспомнил себя, пришлось нарушить целостность оболочки, пустить кровь, подобно лекарям средневековья, дать тебе возможность пережить клиническую смерть — и, как следствие, переродиться. Я осознал это уже много позже, ведь не был уверен, что ты не умрешь. Можно было все похоронить навсегда. Оружейный дым так сладок на заре**, с ней приходит боль потери и умиротворение, которые могут послужить началом нового золотого века. Но, познав сладость и горечь войны, найти успокоение в миру практически невозможно, мне ли не знать… И потому я тайно надеялся, что ты вновь возжелаешь пригубить моего вина. Из одного бокала — общего на двоих. …Прошли века дежурной лести. Смотрю назад — куда все делось? Ты безупречен в каждом жесте, Любимец бога, Амадеус! Таким иными быть грешно. А Моцарту смешно. Наша встреча была предрешена. Я больше не единственный. Спустя годы мы вместе — едины и единственны. Ты сидишь так близко, что я могу разглядеть поры на твоей гладковыбритой щеке, перечеркнутой шрамом. Я говорю тебе, как это символично, словно подведена черта всем твоим — нашим — ошибкам. А ты небрежно откидываешься на плетеном кресле, разметав кудри по подголовнику, и смеешься в бокал с красным Бордо.