Мой любимый дракон

Утром, ровно в шесть, меня разбудило слишком тёплое солнце, которое безо всяких преград светило прямо мне в глаза с разбитого стекла. Да, это два года назад мне соседские мальчишки побили камнем стекло. Случайно. Только в кавычках. Ибо у них это нарочно, так как они меня ненавидят за то, что я такая маленькая. После того я попросила маму починить окно, так она мне: "У меня нет на тебя денег. Когда будешь зарабатывать деньги, тогда починишь себе". А когда пришла жестокая зима, с температурой около минус тридцать градусов, то я заболела от того, что стекла нет и ледяной ветер ночью морозил мне ноги или уши (это зависит от того, как на мне лежало тоненькое, маленькое и грязное одеяло). На это мне мама ответила: "У тебя слабый иммунитет, дрыщ". Да, они меня ещё и оскорбляют. А вот одеяло это уже лет семь не меняли. Ибо "нет денег на ошибку природы". Но вот кормят меня неплохо, правда чаще всего это четырёхдневный суп или шестидневная картошка со скисшим молоком, уже почти превратившимся в кефир. А что я? Кушать-то хочется, вот и приходится есть то, что дают. Так вот, через пару секунд мерзко скрипнули мои старенькие двери, и там появилась голова папы с последней модельной причёской: — Ты дрыхнуть сколько собираешься?! Уже светло давно на улице, — раздражённо крикнул мне он. — Но ведь сейчас только шесть утра... Но договорить мне не дали. Папа в два шага переступил порог моей комнаты и, взяв за ворот рваной пижамы, резким движением притянул меня к своему идеально ухоженному лицу: — Маленькая дрянь, ты дерзить мне смеешь? — его слюна забрызгала мне рот и глаза, отчего пришлось закрыть их. — И не закрывайся от меня, я твой отец, и ты должна смотреть мне в глаза, когда с тобой разговариваю. Я попробовала раскрыть глаза и, благо, в тот момент папу позвала мама: — Любимый, иди кушать. И скажи этому, пусть тоже идёт, — на втором предложении её голос переполняли нотки отвращения. Понятное дело, кому оно принадлежало. — Иду, милая, — он повернул голову к двери и мило улыбнулся. Они очень любили друг друга. Очень. Но я им помешала. Я не была желанным ребенком, о чём они мне всегда твердили. На вопрос: "Почему?" они молчали, но как-то вечером, когда все легли спать, я услышала за хрупкой старой дверью своей комнаты их полные ненависти голоса: "Чёрт, если бы не та мелкая сволочь, я бы сейчас с кучей денег была в Лондоне", на что папа ей таким же голосом ответил: "Да, она сломала нашу жизнь. Я был бы в Германии сейчас, если бы та кенгурушка не родилась", мама: — А, может, попробуем позвонить Владиславу Мельковичу ещё раз? — с надеждой спросила мама. — Нет, ты же слышала, он ясно сказал: "С детьми никакой границы никогда с моей помощью вам не видать". — Это же самый лёгкий способ заработать — подпиши документы, стань менеджером и уезжай в любую страну. Дальше я не хотела слушать. Я просто скрутилась калачиком на старой маленькой кровати, чтоб одеяло согревало всё моё тело, прижав ноги к груди. Через несколько секунд я ощутила, как мокнет под головой подушка. Я облизала пересохшие губы и ощутила у себя во рту солёный привкус. Слёзы. Родители ведь могли и после моего рождения за границу поехать. Есть ведь ещё много способов заработать денег и поехать и в Лондон, и в Германию. Да, способы сложные, но ведь это же не повод, чтобы ненавидеть меня? Но сказать родителям об этом я не могу. Отстаивать своё мнение мне нельзя. Отец повернул ко мне голову, и на его лице снова читалось отвращение. — Вытрись, уродка, — прошипел он мне на ухо, после чего злостно швырнул меня на кровать, не забыв отпустить. Падая, я зацепила головой подлокотник дивана, как раз на том месте, где торчали острые деревяшки сгнившего от старости деревянного подлокотника. Почти сразу около глаза щеку пронзила острая боль. Впервые я была так близко к смерти. Ведь ещё немного, и деревяшки попали бы в висок. Нет, я не боялась смерти, просто было как-то всё равно. От такой боли даже глаза заслезились, и чувство было такое, будто разорвало щеку полностью. Сквозь пелену слёз и крови я нащупала на столе влажные салфетки и пластырь, аккуратно приложила к ране салфетку, заклеив всё это пластырем. После я сладко потянулась, вытянув свои ножки на один бок, а голову на другой, так как кроватка маленькая была. — Эй, ты где там?! — я услышала разъярённый голос мамы. — Если за две минуты не придёшь — завтракать будешь воздухом. Быстро надев потёртые временем джинсы и рваную в рукавах и подоле растянутую футболку, я побежала на кухню. Папа сидел на стуле со спинкой и мягкой подушкой на сидении, в то время как я села на низкий, с тремя ножками, стульчик, понятное дело, без спинки, который к этому ещё и шатался. Напротив папы стоял завтрак — украинский борщ в большой миске, рядом с которой был кусок хлеба с щедро намазанным маслом и в кружке чай, от которого ещё шёл пар. Передо мной же на мелкой тарелочке — кусочек сыра с плесенью, черствый хлеб и холодный чай, который чем-то вонял. Родители, увидев мою рану, только безразлично снизили плечи, мол, кожа у дряни слабая, ну что поделать. Всё у меня слабое, по их мнению. Я же изгой. Покушав, я как всегда почувствовала боль в животе. Видимо, снова придётся вместо школы милостыню просить у прохожих. Но даже таким унизительным способом хоть какие-то деньги, хоть как-то заработать мне не позволил ещё один человек. Учительница. Здесь было куда хуже. Но если честно, более я боялась не её, а одноклассников. Меня пронзила мелкая дрожь, когда я, встав, как несчастная, возле края тротуара, у стенки, с протянутой рукой увидела Марьяну Антоновну. Я знала, чем это кончится. Она потащит за руку меня в школу. А там они — одноклассники. Сильные порезы на копчике от ножей, которыми меня порезали, когда я не послушалась, ещё не зажили — это я вырывалась из лап этих придурков, когда они, закрыв на ключ класс, пытались изнасиловать меня.