Та, которая не была талисманом

      Биип.       Клик.       — Да?       — Надеюсь, вы попрощались вчера вечером.       — Бля.       — Полагаю, именно поэтому он попросил тебя не приходить.       — Откуда ты знаешь?       — Он сам мне сказал. Попросил сообщить тебе.       — Спасибо.       — Не моя вина… слушай, ты сегодня собираешься в «Шпилер»?       — Все равно заняться больше нечем, верно?       — Тогда увидимся там.       — Ага.       — Раз-Два?       — Ну?       — Два года, мужик. Всего два года. Ты сам мотал срок. С ним все будет в порядке.       — Да.       Клик.       Клик.

* * *

      Раз-Два мотал срок, о да. Два года, так что он знает, каково это. Он знает, как справился с этим, как некоторым сторонам его личности пришлось спрятаться в стены и потайные места, чтобы он сумел приспособиться. Это изменило его — усилило те его части, которые могли пригодиться в тюрьме, в то время как другие — привычки, эмоции, манеры, — которые он не мог использовать, поблекли.       Это изменит Боба.       И в тюряге случается всякое дерьмо. Раз-Два удалось избежать большинства из этого, потому что он крупный, и довольно тихий, и может навалять другим, если захочет, и выглядит так, что это чаще подразумевается, чем происходит на самом деле. Акцент тоже не вредит, позволяя ему казаться агрессивнее, если правильно его использовать. Полезная штука.       Боб не такой.       И Боб… ну. Таких в тюрьме полно. Раз-Два однажды сказал это. Возможно, тебе даже понравится.       Ха. В тюрьме до него доносилось всякое, он отворачивался, и он не настолько глуп, чтобы думать, будто звуки, которые он слышал, и то, чего не видел — это все, что там творилось. Он против. Он надеется, что, когда Боб услышит это, то не вспомнит сказанное Раз-Два. И если люди захотят, чтобы подслушивали их с Бобом, он надеется, что тот им не позволит.       Он надеется, что у Боба есть выбор.

* * *

      Раз-Два хочет позвонить Бобу вот уже шесть месяцев. Это печальное маленькое желание, которому он не поддается.       Он развлекается, выезжая в гости. Он не развлекается.       Он цепляет странную девку. Это нормально. Им хорошо вместе. Это снимает напряжение.       Осознание того, что есть что снимать, что он ждет чего-то (Боба), сердито посылает его на дно бутылки. В том, чтобы ждать его на этом самом дне, нет ничего хорошего — здесь лишь гребаные плохие воспоминания и еще более сильная потребность услышать голос Боба.       Вместо этого он звонит Мямле, потому что у Мямли есть ответ.       — Да, Раз-Два?       — Я хочу навестить Боба.       — Сейчас гребаные три утра. Ты не можешь навестить Боба.       — Нет, не прямо сейчас, идиот. Позже. Я не знаю.       — Ты спрашиваешь меня, хорошая ли это идея, или поеду ли я с тобой?       — Я не хочу, чтобы ты поехал, — немедленно возражает Раз-Два, даже не задумываясь. Не то чтобы прямо сейчас он вообще способен соображать. Он немного пьян. Да.       — Не думаю. — Ебаный Мямля. Думает, что все знает. Всегда, блядь, прав. Раз-Два не уверен, любит он его за это или ненавидит, но в этом весь Мямля. — Думаю, Боб хотел бы увидеть тебя, — добавляет тот, но у Раз-Два такое чувство, что за этими словами стоит что-то еще, поэтому ничего не говорит и дает паузе затянуться. В конце концов Мямля продолжает — будто сомневаясь, стоит ли вообще об этом заикаться: — Но я не знаю, хорошая ли это идея, приятель. Он в тюрьме. Ты на свободе. Дай ему спокойно отмотать срок.       Раз-Два помнит, что Мямля был против посетителей, когда его закрыли, и сам не приходил навестить Раз-Два. Но еще он помнит, что Боб к нему приходил.       — Я собираюсь завтра, — говорит он.       — Как знаешь, — отвечает Мямля. — Споки-ноки, старик.       — Ночи, — произносит Раз-Два и вешает трубку и отворачивается, чувствуя себя немного лучше.       На следующий день он никуда не едет, потому что у него гребаное похмелье. Ничего удивительного. Но все-таки в итоге он едет, и вот это, возможно, уже удивительно.

* * *

      Арестантский комбинезон на Бобе выглядит ужасно, но так и задумано, и, в любом случае, Раз-Два не может сказать, выглядел бы Боб лучше без него. У него круги под глазами, словно он мало спит, и, кажется, он немного потерял в весе, или, может, просто восстановил форму из-за тюремной работы, и тюремного режима, и тюремной жрачки. Все возможно.       — Раз-Два, — тихо говорит он.       — Боб.       — Рад тебя видеть.       — Я тоже, старик, я тоже.       Это самая хреновая идея из всех идей Раз-Два. Он хочет рассказать Бобу про ребят, и работу, и слухи, но не может, потому что это тюремная система Ее Величества — все будет записано, сохранено и просмотрено. Ему даже неудобно называть имена людей.       — Парни по тебе скучают, — говорит Раз-Два, и Боб кивает.       — Я тоже по ним скучаю.       Они сидят друг напротив друга за маленьким столом и в основном переглядываются. Между их руками расстояние в восемь дюймов — кисти Боба лежат на поверхности ровно, за исключением согнутого мизинца, кисти Раз-Два сжаты в кулаки.       Раз-Два хочет взять Боба за руку. Но не берет. В итоге время посещения заканчивается и наступает время мужских-объятий-и-сердечных-похлопываний-по-спине. Раз-Два хочет прижать Боба ближе и не может, и не прижимает. Странно хотеть чего-то и не иметь — и знать, что не иметь этого в ваших же лучших интересах. Может, поэтому Боб так торопливо и хрипло извинялся, после того как открылся Раз-Два.       Боб отодвигается после тщательно отмеренных десяти секунд, которые допустимы для публичных прикосновений, и кивает, словно отпуская. Но его спина прямая, а глаза ясные. Он сильный, он Боб.       Раз-Два уходит — залезает в машину и отъезжает от тюрьмы, и он рад, что на неделе не было дождя, потому что это значит, что не останется даже следа от колес. Он не возвращается. Да и какой смысл? Боб освободится. И когда это произойдет…       «Когда он освободится, — думает Раз-Два, — я по-прежнему нихрена не буду иметь понятия, что же это такое».