Ртуть в её ладонях

Шум гром­кая. Она гром­ко го­ворит, гром­ко сме­ёт­ся, гром­ко хо­дит, це­пи за её спи­ной зве­нят то­же гром­ко. Шум так мно­го — в каж­дом зву­ке, в каж­дом мгно­вении, что она ка­жет­ся все­силь­ной. Ра­ди это­го ощу­щения мед­ленно уми­рала Цвай и рож­да­лась из од­но­го име­ни, про­из­не­сён­но­го ре­бён­ком нес­частий, Шум, ра­ди это­го ощу­щения рож­да­лись и уми­рали сот­ни Дол­дам. Эхо то­же, но Эхо по­ка жи­ва. Она не зна­ет, сколь­ко уже и сколь­ко ещё бу­дет — Эхо не счи­та­ет вре­мя ни зву­ками, ни го­дами (и пле­вать на все ка­лен­да­ри ми­ра), она во­об­ще ни­чего и ни­ког­да не счи­та­ет, да­же не жи­вёт, а слу­жит Вин­сенту и пы­та­ет­ся то ли сло­жить Цвай — свет­лую де­воч­ку, ко­торую пом­нит толь­ко Дол­ди и, воз­можно, пер­вая Дол­дам — из об­ломков лич­ностей, то ли спас­ти Шум — су­мас­шедшую де­воч­ку с лом­ки­ми за­пясть­ями, пре­дан­ностью толь­ко од­но­му че­лове­ку и са­ваном, ед­ва прик­ры­тым пла­щом Бас­кервил­лей. Ни­чего не по­луча­ет­ся: Цвай слиш­ком дав­но мер­тва, Шум же не спа­са­ет­ся: она спит, ей снят­ся кош­ма­ры. Дол­ди не­лас­ко­во сме­ёт­ся под ле­вой клю­чицей и проз­рачные рос­черки вос­по­мина­ний го­рят, слов­но бик­фордов шнур, в зво­не це­пей. Эхо ту­шит огонь паль­ца­ми, края ру­кавов обуг­ли­ва­ют­ся, на ко­же ду­шев­ным хо­лодом выг­ра­виро­вана чу­жая жизнь. За­хочешь за­быть — не за­будешь. Эхо и не за­быва­ет, ведь ме­ханиз­мы с ус­та­нов­ленной прог­раммой и вы­сечен­ны­ми тон­ки­ми роз­га­ми на спи­не обя­зан­ностя­ми на это не спо­соб­ны, да­же ес­ли они за­раже­ны ви­русом с зе­лёны­ми гла­зами (все­го од­ним, но он сто­ит и ста, и двес­ти) и ус­пешно скры­ва­ют свою неп­ра­виль­ность. В это ве­рит Вин­сент, ве­рит Дол­ди, ве­рит Шум, но не ве­рит Оз, не ве­рит, что она все­го лишь ме­ханизм, и на­зыва­ет её ма­лыш­кой с тёп­лой улыб­кой на гу­бах. Эхо цеп­ля­ет­ся за сло­ва Оза, за его улыб­ки, за взгля­ды зе­лёных глаз, ко­торы­ми она счи­та­ет вре­мя, и впер­вые воз­ра­жа­ет Дол­ди. Шум с дет­ским вос­торгом раз­гля­дыва­ет гра­вюры её жиз­ни, из ру­ки вы­пада­ет смер­то­нос­ная сталь. Где-то Ада об­ни­ма­ет Вин­сента, Эхо же­ла­ет им счастья, Эхо сей­час же­ла­ет счастья всем, осо­бен­но Озу, не се­бе — у неё уже ни­чего и ни­ког­да не бу­дет. На гра­ни слы­шимос­ти Дол­ди же­ла­ет счастья той, кого она так и не сумела спасти, и це­пи её зве­нят за­щит­ным ляз­гом дос­пе­ха. Эхо в пос­ледний раз смот­рит в лю­бимые гла­за и де­ла­ет шаг в ва­ку­ум вслед за Шум.