Insane

      Райт до сих пор не мог понять, была ли Паула жертвой или же обычной дурой. Первый вариант кажется правдоподобнее и более подходящим, но и второй все же не отстает со своей очевидностью.       Черт бы ее подрал.       Они находят временное убежище, этакое местечко с гнилыми стенами и черными потеками, с выбитыми окнами и прогибающимися от каждого шага досками. И ведь оставаться же долго не планируется: день или два, не больше.       Но Паула вихрем из запаха цветов и персиковых конфет влетает первая, машет руками и заходится в, вероятно, бесконечном лепете о том, что починить нужно, а что бесполезно и вообще лучше убрать. Скачет из угла в угол как заведенная, радуется до искренних слез в уголках глаз и верещит что-то о своем безразмерном счастье.       В этот момент Тим вспоминает, как впервые увидел ее: вся продрогшая, в ушибах и ссадинах, один глаз и вовсе заплыл. Сидела под мостом у парка, зарывшись в какие-то тряпки. Мазала кровь по лицу вместе со слезами и соплями и нечленораздельно бубнила что-то про аварию. Очевидно, еще не знала, кто стоял перед ней и что случится, если она за ним последует. Так глупо. Ха. Но сейчас Райт готов признаться самому себе, что лучше бы выпотрошил ее тогда. Прямо там. Под гребаным мостом. Замаскировав заплесневелыми тряпками, чтобы хоть как перебить запах на первое время.       Но ведь нет, блядь.       И теперь эта ошибка воздалась ему сторицей.       Нечто странное и вцепившееся в грудную клетку крючками не дает вырезать ее и бросить в лесу. Конечно, не менее странная Паула в этом замешана в первую очередь. Тим это понимает, когда наблюдает за ее мельтешением: сначала она пружинисто трусит к полуразрушенной стене, что когда-то была перегородкой между гостиной и кухней, ставит на более-менее ровную поверхность серый цветочный горшок и млеющим взглядом окидывает полученную экспозицию. Откуда она взяла несчастный горшок с трещиной на ободке, Тимоти не спрашивает. И зачем вообще пытается создать умильно-уютненькую обстановку – тоже.       Брайан спускается со второго этажа, оповестив, что со сном проблем не будет, хотя где-то на задворках сознания все равно понимая, что после почти двухнедельного похода и сна на траве все, над чем нависает пусть и протекающая, но крыша, покажется незаслуженной роскошью. Глядя на старания Паулы допрыгнуть до самой верхней полки книжного шкафа ради отсыревшей книги, он приглушенно усмехается и принимается пересчитывать оставшиеся в рюкзаке патроны. Вытряхивает все до последней гильзы из карманов – Паула моментально бросает свои тщания и падает на колени, собирая рассыпавшиеся по полу «железные штучки». Да, семантика ее явно не заботит. Райт и Томас, вероятно, вздыхают в унисон – Паулу вообще ничего не заботит.       Ближе к вечеру она переоделась в оранжевое платье со свисающей с одного плеча оторванной бретелькой. Появилась на первом этаже такая веселенькая, светлая, улыбающаяся и смежившая, как котенок, веки. Ох уж и наивная – до согревающей истомы приятно ее мучить. И Райт, правда, толкнул ее взашей и несдержанно накричал: одежды более-менее пригодной и так не осталось, а она это платьишко изорвет все в одно мгновение. Только приглядеться: гвозди ведь отовсюду торчат, отломанные щепки на каждом втором шагу.       Да и наполненная шизофреническим бредом червоточина на месте психики у Тима.       – Не надо, – пищит она, упираясь руками в заслонившую собой всякую реальность грудь. – Не надо, – вторит слезливо, сжимается из последних сил.       И Райт бы послушал, наверное, если бы в голове до безобразия четко не вырисовывались ее покрытые старыми струпьями угловатые коленки. Те, что весь день светились своей белизной перед глазами, когда Паула с каждого отколовшегося от стены кирпичика пылинки сметала. И потому, вопреки ее мольбам, он задирает подол оранжевого платьица и просовывает руку под резинку трусов.       Приникая сухими губами к ее, съедая судорожный стон, он думает, как бы успеть обсудить с Брайаном план их следующих действий. Скользя пальцем между влажными складками и погружая одну фалангу в горячее нутро, он мысленно надеется успеть впервые за последнюю неделю выспаться. Стягивая белье с тощих ног и спуская собственную ткань с бедер, Райт уже лишается такой необходимой способности, как думать.       Потому что раздвинутые ноги Паулы доказывают, что думать – это лишнее.       Трахать ее всегда было приятно не только физически, но и морально. Каждый стон и вопль тщательно промывал напряженные мозговые ткани и бережно смазывал. Каждый вскрик ласкал почти любовно слух и отворял ворота в полное забвение: нет мыслей, нет обязанностей, нет блядского мира – ничего нет. Это бесящая своей гармоничностью иллюзия. Зато есть Паула, есть ее сухощавое тело, есть призывно раздвинутые ноги. Это единственная данность, и большего не надо, позвольте.       Томас стоит в дверном проеме и непозволительно деловито наблюдает, как Паула движется-выгибается на бедрах Тима и приторно постанывает, а тот жадно накрывает чашами ладоней ее маленькую грудь. Осадив друг друга парой колких фраз, они в конце концов решают, что за все прожитые вместе года общим у них вполне может стать абсолютно все. Даже Паула. Да к тому же и стояк в штанах уже требовательно ноет.       Но бывают такие переломные моменты, когда ее выходки подобно острозаточенному ножу режут все и без того слабо держащиеся на узелках нити в голове. Когда она рушит все стены и вспарывает все еле прижившиеся системы одним лишь взмахом русых волос. Тогда слез в ней сразу становится больше, а кулак Райта – тяжелее.       Брайан знает, какой у него может быть удар. Успел изучить во всех подробностях и со всех сторон. Вкусил эстетику тех ярких и отрезвляющих сознание моментов всеми фибрами. О, пожалуйста, не стоит.       Брайан превосходно знает, что уже после первого удара Паула упадет ничком и будет поскуливать у грязных ботинок, ползая по дощатому полу слепым щенком. Сколько раз такое случалось. Алая желвака на ее лице уже перестала казаться чем-то необычным и из ряда вон выходящим. Но в итоге все пойдет по старому сценарию: вечером она подаст на кособокий стол говяжью мешанину, выковырянную из консервов, будто бы ненароком помельтешит перед глазами, а уже ночью возместит им эту дразнилку, раздвигая коленки.       И сколько бы времени ни прошло, она продолжает провоцировать на что-нибудь нехорошее, снует туда-сюда, камешек на камешек складывает. Маленькая такая, тоненькая и трусливая, со смазливым личиком и хрупкими запястьями. Можно подумать, агница. Ага. С узкой шелковой дырочкой между ног, что каждый раз раздвигаются автоматически – только пряжку бы успеть расстегнуть.       А иногда все кончается далеко не сексом. Потому что иногда Паула выводит. Сильно. Настолько, что и Брайан, и Тимоти дружно алчут стереть зубы в крошку. Потом – схватить ее за волосы цвета пшеничных колосьев, в поле которых она однажды подвернула лодыжку, и потаскать сопливой физиономией по полу. Ударить метко и размашисто. Чтоб и кровь из носа брызнула тотчас, и зубы остались в ровненьком прикусе. Райт умеет. Томас в курсе – подобные эпизоды уже были, и испробовал он это на своей челюсти.       После Паула обычно ковыляет куда-нибудь подальше от квинтэссенции их сплотившейся злобы и зализывает раны. Не преминет, правда, напоследок распустить сопли. Может, думает, что хоть один прогнется? Но нет. Прогибаться – прерогатива исключительно Паулы. А еще размыкать ноги. Ну а все прочее коитальное по наклонной.       Хотя ведь бывает, что смелость в ней проявляется во всех оттенках разом. Это смешно, серьезно. Но еще несуразно. В точности как «смешно» и «серьезно» на уровне одной строки. Черт, да не то вообще-то важно. Потому что после окончания спячки своего мужества Паула лезет дать отпор. Боже, как же это подстегивает небезызвестного своими шизофреническими припадками Райта забить ее насмерть голыми руками! Вжать в неровности стены и сдавить тонкую шейку, чтоб все сочленения расчленились в один миг. Маленькая сучка с шальным ротиком. Побуждает своими выходками оттрахать до визгов и разрывов. Чтобы потом нелепо переваливалась с ноги на ногу и двое суток кровила. Будто бы кто-то еще и виноват.       В моменты очередных таких его кризов Томас обычно сидит поодаль и невозмутимо созерцает со стороны. Может выкурить сигарету, может мысленно подсчитать, сколько раз Тим залепил ей пощечину, может сунуть руку в штаны. А вот присоединяться, как сделал бы обычно, не торопится: Райт уже размыто осознает, кого ударить можно, а кого нельзя, потому что он твой, ебаный ты психопат, напарник. Бывает, да, соскребает с земли то, что остается от Паулы, и тащит остальной путь, взвалив ее на плечо. Под маской насвистывая неизвестную самому мелодию и доверив траекторию движения более-менее утихомирившемуся Райту. Зверь внутри доволен, а перманентная жертва жива. Еще на пару разков сойдет.       Но случается и такое, что по иронии судьбы наблюдателем оказывается сама Паула. Как сейчас вот. Сидит в тесном углу, поджав под себя ноги, и таращит блестящие от слез глазенки. Брайан бы подумал, что в отместку. Но когда в скулу прилетает удар, из попытки подумать выходит полная херня. Когда Тимоти хватает за грудки и толкает в стену так, что на покрытую капюшоном голову сразу сыплется отслоившаяся от стен краска и пыль. Вот и вся шутка, весь кульбит. Тим бьет под дых и валит на пол – Томас ударяет в челюсть и скидывает с себя. И продолжаться такое может до тех пор, пока Паула не начнет громко визжать. Тогда остановиться приходится: чтобы закрыть уши – нужны руки.       Уже через минуту они оба сидят на сломанном диване. Один бесполезно пытается остановить кровь из носа, другой – скулит из-за вывихнутого плеча. В итоге Паула перевоплощается в мать Терезу и снова мельтешит перед глазами: Тиму вручает ком ваты, а Брайану помогает снять толстовку. И не скажешь же ведь, что буквально только что они, кажется, были готовы разворотить друг друга в месиво, когда Тимоти почти осторожно вправляет Томасу плечо, при этом получая недовольный тычок в бок от Паулы.       Выуживая из маленькой сумочки какие-то полупустые баночки, она капает прозрачной жидкостью на вату и бережно обрабатывает кровоточащую ссадину на скуле Брайана. По первому же слову забирается на колени и сидит смирно. Как верная собачонка. Шавка. Даже когда под кофту ползет рука, оглаживая груди и маленькие нежные маковки.       Кажется, исход ясен. Ей, Брайану, Райту с его ватой в носу. И да, действительно. По крупицам склеивая естество обратно, заново раскладывая мысли по полочкам, пусть и шипя от каждого лишнего движения, но совладать с собой невозможно. Никакими ударами это не выбьешь. Въелось намертво.       Паула задирает юбку на пояс, отодвигает полоску трусов и насаживается – с губ сорвался лишь трепетный вздох. Аккуратно, чтоб не надавить на какой-нибудь свежий ушиб, кладет руки Томасу на плечи для опоры, двигается навстречу и вперемешку с всхлипами постанывает. Почти плачет. Хочет разрыдаться. Сейчас.       А Райт до сих пор не может понять, была ли Паула жертвой или же обычной дурой. Но в голове, в той части, где сосредоточен эпицентр его болезни, уже рисует картину, как после регенерации своих сбитых в мясо костяшек размажет ее по стене, словно жалкое насекомое.       И потом они втроем – два маньяка с пробоинами в психике, готовые вырвать друг другу гортань зубами, и пугливая недошкольница без чувства собственного достоинства, но зато с очаровательной тощей задницей – выдвинутся в путь еще на неделю, может, две. Слушая нежный лепет Паулы и закусывая его горстями таблеток.       Идиллия или чернуха – еще одна запись в справочнике «Непонятно».