До лучших времен

Луи – тридцать один; его поза расслаблена, душа – спокойна, и он говорит что-то о песнях у костра, домашнем выращивании лимонов и йоркширском пудинге. Если бы кто угодно был сейчас рядом с ним – как мальчик, глупый и бесполезный в своем нежном, кудрявом обличье – он непременно загорелся бы так же ярко, как Луи. Солнце так бойко плясало на мужских щеках, закрадывалось в его ладони и там оставалось жить, что с каждым – случайным – прикосновением кожа ментально воспламенялась. Гарри под легким, но настойчивым взглядом – окислялся до самого яда. Это было забавно – собственноручно наносить себе вред. Изощренно, с мыслями о прекрасном. Разделяя любовь к чертовому пудингу. До зимы осталось недолго, но в радиусе километра от Луи всегда, конечно, лето. И кто бы знал, как сильно желание кануть куда-нибудь в Атлантиду, когда Гарри в шутку кидает какую-то чушь, смеясь о «новом уровне» их отношений в переписке, а Луи замечает, мол, «скорее, бездна отношений», а потом лихо выворачивает руль, интересуясь, есть ли у Гарри знакомые виолончелисты? Гарри никогда не было так страшно. Ему нравится Луи. Нравится какой-то иной стороной сердца, нравится по-теплому, по-домашнему. Это странно, это совсем не подходит Гарри, у него есть всё, о чем он мечтал: своя комната, крохотная стипендия, мягкие волоски на подбородке. Старый, как мир, синтезатор. Но зато он очень подходит его длинным, музыкальным пальцам, а Луи обещал научить его одному этюду. Луи, которому всё ещё тридцать один, и, кроме этюда, он не обещал больше ничего. Пускай то, как они познакомились, останется тайной. То, кем они будут, навсегда останется тайной для Гарри. Луи говорит так много, но совсем не хочется прекратить его слушать. Пожалуйста, еще. Пожалуйста, отвези меня на природу. Спой эти песни у костра, о которых ты говоришь. Говори мне – что угодно, пускай это будет хоть собственной теорией эволюции. Хочется ледяного черносмородинового лимонада и разговоров с Луи, которые и есть та самая ночная песня. Они говорят много – без умолку, без устали, без оглядки. И Луи всё прощается, и даже совместное фото с его женой прощается тоже: она красивая, она нравится Гарри почти так же, как… она нравится, правда. И ей очень идет быть рядом с Луи. Люди ищут кого-то под стать себе, так вот она – лучшая партия для Луи. Конечно, ведь у них скоро будет ребенок. Мальчик. А потом Луи произносит что-то и шутливо треплет мальчика по кудрявой макушке. Гарри не знает, откуда берется этот звон в ушах, но сноровка его подводит. Никто не учил его выживанию в опасной среде. … - и ты только представь!... ты меня вообще слушаешь, Гарри?! Это совсем не зло или обидно, просто Луи хочет, чтобы Гарри что-то ответил, а тот не в силах даже вздохнуть, не краснея. Всё становится сложней в десять крат, когда Луи замолкает и касается плечом плеча. Носки кед Гарри трутся друг о друга – то, где они разделяют сегодняшний вечер, висит в трех метрах над землей, так что это можно вполне считать седьмым небом. Восьмым, когда Луи перекидывает свою руку через него. Обнимает. Только – спрашивается – зачем? Луи не парится; у него есть жена, почти что сын, и через год ему тридцать два. Он, действительно, не парится вообще ни о чем, просто зачем-то невидимыми пальцами перекрывает Гарри кислород. Однажды Луи написал мальчику, что у него имеется маленький секрет от Гарри, который гулко, но по-доброму жужжит в его шкатулке фокусника (он сам так ее назвал; такой смешной). Он так же сказал, что если Гарри прознает о нем однажды, то это будет настоящий маленький тайфун. И Гарри снесет в соседнюю комнату (дословно). И тогда Гарри получил следующее сообщение с содержанием: «Это изменит кое-что… лишь небольшую часть этого». И поступил вопрос: почему же Луи не скажет об этом, коль изменится лишь незначительная деталь? «Что ты теряешь?» - спросил Гарри тогда. И Луи ответил: «Думаю, что тебя». Вопрос был исчерпан. А ночь была длинная. Они говорят много о музыке и еще больше о них самих. И с каждым разом Луи вызывает его на некий поединок – намекая, задевая за живое или больное, Гарри пока не решился узнать. И тогда мальчик подолгу думает, что ответить, не взболтнув лишнего и не умолчав главного… Гарри просто боится, что однажды всё – раз – и оборвётся. Так, как их странная связь. Так, как их виртуальный диалог, в котором Гарри отчего-то комфортней, чем в реальности. Просто красные щеки и нос через монитор не увидишь, да? А еще Гарри не до конца понимает самого Луи. Зачем? Зачем это всё, когда ты – технически – счастлив? «Мне нравятся люди с хорошей энергетикой», - видимо, только поэтому. Бесконечно можно смотреть на огонь и пальцы Луи, плавно передвигающиеся по черно-белым клавишам. Это красиво настолько, что невидимая нить крепко-накрепко опутывает шею Гарри и потихоньку, узелок за узелком, стягивает ее у самого основания. Когда из-под пальцев скользит неземной красоты мелодия, Гарри хочется умирать. «Да какой же я пианист? Так, для своих», - и обида не за себя самого жжет Гарри легкие. «Таких, как ты, я никогда не встречал. Поэтому ты для меня – уникальный». Луи не умеет принимать комплименты. Совсем не умеет. Гарри не знает, что с этим делать. Он не знал это так же, когда принимал из рук Луи любимый шоколад в золотой обертке. Он тогда отчаянно кинулся читать состав, дабы не сгореть от восторга и нежности, обращенной к нему. Вопрос «зачем?..» тогда только начал вертеться в юной, дурной голове. Теперь же он мигает яркими, режущими глаз буквами на все окружающее пространство. «Чего тебе сейчас хотелось бы?..» «Сейчас – всё идеально» И Гарри знает, что ему остаётся лишь ждать. Чего? А ему самому неизвестно.