rette und bewahre 36

Zinny автор
Реклама:
Фемслэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между женщинами
Ориджиналы

Пэйринг и персонажи:
ж/ж
Рейтинг:
R
Размер:
Мини, 8 страниц, 1 часть
Статус:
закончен
Метки: UST Ангст Дарк Драма Любовь/Ненависть Насилие Психология Учебные заведения

Награды от читателей:
 
Описание:
Соня похожа на своих подопечных. И на детей, и на бездомных кошек. Соня наивная. Соня - безмозглая дура, что ищет счастье на помойках.
Рада бы никогда не полюбила такую, как она. Она бы просто не смирилась с ее непроходимой тупостью. Соня некрасивая. У Сони оленьи глаза. У Сони обкусанные ногти. Соня не знает о том, как Рада ее ненавидит.
Раде хочется рычать от бессилия, ей хочется стереть эту идиотку в порошок. Размазать ее по стенке. У н и ч т о ж и т ь .

Посвящение:
Гейден, все ради вас.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
ОБЛОЖКА К ФАНФИКУ СТОИТ ТОГО, ЧТОБЫ НА НЕЕ ПОСМОТРЕТЬ: https://pp.userapi.com/c850420/v850420642/13b1f3/rgXEfXQ4kkg.jpg

rette und bewahre - в переводе с немецкого "спаси и сохрани".
6 июня 2019, 17:45
      Рада никогда не понимала, что такое любовь, привязанность. Она не раз слышала в свой адрес слова вроде «фригидная», «стерва», «бесчувственная». Она никогда не любила. И никогда не хотела. Она прекрасно знала, что такое зависимость — сигаретный дым буквально впитался в легкие. Иногда злоупотребляла спиртным, баловалась легкими наркотиками, кувыркалась с незнакомками. Только отказ от каждого из этих увлечений не приносил такой невыносимой муки, как невозможность забыть самые некрасивые на свете глаза. Эти глаза были совершенно скучными, совершенно глупыми и могли принадлежать только какой-нибудь оленихе. Потому что у нормальных людей взгляд стремится вперед, а не зарывается в землю, стоит к ним только обратиться. Да, Рада совершенно не понимала, за что можно любить эту идиотку. Эта идиотка была младше на шесть лет, носила идиотские растянутые свитеры и не расставалась с идиотскими очками в идиотской зеленой оправе. И носила самое идиотское имя на свете. Соня. С о н я. Только серые забитые мышки могли носить такое имя. Лохушки, для которых великое счастье — оказаться в центре внимания. Те, про которых снимают тупые подростковые комедии. По сценарию они обычно становятся красотками. Но Рада искренне не понимала, что может быть красивого в этой замухрышке, которая даже не знает, как пользоваться расческой.       Усталый вздох пронзил пространство кабинета. Проскользил по дубовой поверхности стола, врезался в стеклянные створки шкафа и растворился в густом тумане сигаретного дыма. Рада по-хозяйски закинула ноги на стол и запрокинула голову. Тупое ожидание чего-то невозможного так сильно давило на горло, что можно было задохнуться. Прямо здесь среди раскиданных бумаг, разлитого приторного кофе и ментоловых сигарет, разбросанных везде, где только можно. Рада любила повторять: «бардак на рабочем месте — порядок в мыслях». Только вот ни о каком порядке в ее голове речи не шло. Вечно в мозгу что-то назойливо жужжало, вертелось и орало визгливым голосом о том, что жизнь проходит мимо, и, что «Рада, ты сопьешься к тридцати пяти, а у тебя ничего, что бы держало в этой дурацкой пародии на жизнь». Ну и пусть, думалось ей. Пусть я сдохну в одиночестве, зато никто не посмеет надо мной насмехаться.       Выглянув в окно, Рада заметила, что последние листья с деревьев почти опали. Они не лежали ковром, не пестрели яркими оттенками. Они противно чавкали под ногами из-за недавнего дождя. Гнили, гадко расползались под массивной подошвой армейских сапог. Ничего не осталось от того, что называется буйством красок. Ноябрь — самый противный месяц в году. Потому что ей недавно исполнилось тридцать два. Потому что идиотке в идиотских свитерах скоро исполнится двадцать шесть. И всем коллективом нужно будет ее поздравить. И, наверное, даже обнять. Если придется — она помоет руки с хлоркой. Потому что Рада знает, что кожа у той лягушачья. Потому что Рада не хочет потом рыдать и прижимать ладони к груди.       Соня была простой училкой. Она закончила художественное училище и теперь учит спиногрызов, как рисовать цветочки. И это безумно раздражало, потому что Рада видела, что та является полной ее противоположностью. Она была бы прекрасной мамой, только вот почему-то все еще коротает вечера в тихой кафешке на окраине города. Тихий стук в дверь прервал размышления.       — Войдите, — лениво протянула Рада, не стремясь даже разогнать дымовую завесу. Раде здесь позволяли все. Потому что никто больше не тянул их школу так, как она. Не из-за того, что хотела. Просто от безделья. Из-за двери показалась лохматая челка. Потом выглянули очки и покрасневший от волнения нос. Рада закатила глаза, когда вошедшая в кабинет девушка прикрылась рукавом свитера.       — Что, дышать нечем? — язвительно поинтересовалась она, щелкая зажигалкой. Соня кивнула, потом буркнула что-то про бумаги, кинула на стол папку и выскользнула из кабинета, напоследок, конечно же, едва не убившись об косяк.       Рада видела, как та подкармливает бездомных кошек. Всегда носит в сумке пакетик корма. Бегает по кабинетам, пытаясь пристроить кого-нибудь из бродяг. Рада могла поклясться, что та спускает на лишайных половину своей тухленькой зарплаты. Может кому-то это могло показаться трогательным, но не ей. Рада не знала, как это — любить тех, кто слабее тебя. Как это — любить хоть кого-то. Рада гордилась своей хладнокровностью. Гордилась тем, что у нее нет слабостей. Гордилась своим одиночеством, что было прикрыто независимым словом «свобода». А Соня… Соня, наверное, страдала от того, что всем было на нее плевать. Никому не нравятся лохушки. Особенно такие наивные, доверчивые и тупые. Докуренная до фильтра сигарета полетела в приоткрытое окно. Раде нравилось издеваться над лохушкой. Едко комментировать ее неуклюжесть. Подчеркивать ее недостатки. Ее бы воля — и лохушка превратилась бы в пыль. Рада бы смела эту пыль в пепельницу и тушила об нее окурки. Хотя, наверное, было бы интереснее тушить их о тонкие запястья с сеточкой голубоватых вен.       К горлу подступила тошнота, мозги будто бы стукнулись об черепную коробку, а сердце с мерзким звуком шлепнулось куда-то вниз, стоило только увидеть, как лохушку встречает какой-то долговязый сладкий блондинчик. Эта коротышка едва достает ему до плеча. Нет, против блондинов она ничего не имела, она и сама была светловолосой. Только она была против того, чтобы к лохушке кто-то клеился. Лохушку. Нужно. Ненавидеть. Поэтому Рада резко вдавила педаль газа в пол и обдала этих двоих грязной водой из ближайшей лужи. Так. Чтобы он не повел ее в кафе неподалеку. Ну и как этот придурок не понимает, что эта девушка — всего-навсего серая мышь. Которая не стоит ничьего внимания.       А на следующий день Соня бросает гневный взгляд в ее сторону и Раду клинит. Она буквально слышит, как трескаются хрупкие косточки под ее пальцами. Она крепко стискивает запястье девушки, наклоняется и сквозь зубы цедит:       — Что за урод был с тобой вчера? Шипящая от боли Соня непонимающе хмурится, пытаясь выдрать руку из цепкой хватки. Рада буквально кипит от злости, она до предела напряжена, а потому даже не сразу замечает, что пальцы подрагивают, а к глазам подступают слезы.       — Отпусти, — тихо шепчет Соня, опуская взгляд в пол. Почему-то лохушка боялась смотреть ей в глаза.       — Отвечай! — Рада дергает на себя чужую кисть, что мгновенно отзывается болезненным щелчком. Лохушка ойкает и бессильно вздыхает. Потом поднимает глаза и целую вечность смотрит в зеленые напротив.       — Всего лишь друг. Рада предпочитает не оборачиваться, когда уходит.

***

      Соня похожа на своих подопечных. И на детей, и на бездомных кошек. Соня наивная. Соня — безмозглая дура, что ищет счастье на помойках. Рада бы никогда не полюбила такую, как она. Она бы просто не смирилась с ее непроходимой тупостью. Соня некрасивая. У Сони оленьи глаза. У Сони обкусанные ногти. Соня не знает о том, как Рада ее ненавидит. Раде хочется рычать от бессилия, ей хочется стереть эту идиотку в порошок. Размазать ее по стенке. У н и ч т о ж и т ь. Рада ненавидит ее тупую лягушачью улыбку. Ненавидит каждый ее вздох настолько, что с радостью бы выкачала весь кислород из атмосферы, только чтобы та больше не дышала. Рада не понимает, почему ей так сильно хочется надраться в хламину прямо в середине рабочей недели. А еще не понимает, почему лохушка бросает на нее такие взгляды. Посмотрит на нее, а потом отводит взгляд в сторону. Будто бы хотела взглянуть на что-то другое. «Не делай вид, что тебе все равно.» «Думаешь, я не заметила?» «Сними же свои окуляры и посмотри на меня, тупая ты курица.»       Раде нравится оставлять синяки на худых плечах под рукавами вязаных свитеров. Нравится слышать, как Соня еле слышно всхлипывает, когда ударяется выпирающими лопатками о бетонную стену позади. Но не нравится то, что она молчит. Молчит, будто бы все идет так, как нужно, будто бы считает, что все правильно. Рада напрасно ловит ее взгляд, напрасно втягивает носом тот же воздух, напрасно каждую ночь думает о том, сколько ложек сахара она кладет в кофе. Потому что все это не имеет значения. Здесь важна только она сама, ее работа и очередная клубная потаскуха, с которой можно провести бездушную ночь. И Рада совершенно точно не будет представлять на месте каждой из них лохушку в растянутом свитере. Она никогда не спрашивала имени. Угощала парой коктейлей, болтала о чем-то глупом, упоминала о трешке в центре и новеньком Мерсе. Этого было достаточно, чтобы какая-нибудь смазливая шатенка тут же поплыла. Рада терпеть не могла их всех. Потому что продажные. Потому что грязные. Потому что все они — не она. Лохушка была не такой. Лохушка всем казалась святой, а ей она казалась отвратительной. Скучной, старомодной и неимоверно тупой. О, как же бесила ее показная доброта. «Присаживайтесь, пожалуйста.» «Я помогу.» «Вы в порядке?»       Рада настолько сильно сжала карандаш, что тот с треском разломился на две части. Двадцать три пары любопытных глаз оторвались от тестов. Такие же тупые. Пошли они все. Девушка выбросила обломки в урну и методично стала крутить точилку. Соне не нравились точилки. Она всегда точила карандаши тонким канцелярским ножом. Небезопасно, но Рада бы с удовольствием всадила тонкое лезвие той в шею. Карандаш издал хруст. Рада выбросила обломки. Рада достала третий карандаш.

***

Соня пугается, когда дверь в мастерскую громко хлопает. Она — вся такая настоящая, перепачканная в краске, в замызганном переднике и кисточкой за аккуратным ушком. Стоит перед мольбертом, комкает в руках пропитанную растворителем тряпку и вопросительно приподнимает брови. Идиотское выражение лица. Рада усмехается и прислоняется плечом к косяку. На улице давно уже стемнело, маленькую мастерскую освещает только тусклая лампочка на невысоком потолке. Соня прячет глаза, когда Рада откидывает кожаную куртку на свободный стул. Раде все равно на лохушку, она только хочет отдохнуть после тяжелого дня.       Соня поджимает губы и продолжает рисовать. Будто бы нет рядом той, кого она до трясучки боится. Той, что вызывает такие странные чувства. Той, с которой хочется писать портреты. Соня наносит мазки аккуратно, почти не пользуется мастихином, каждый раз протирает кисточку от остатков краски и щурится. Не потому что свет тусклый или запах уайт-спирита выводит из себя. Она только старается не заплакать и Рада прекрасно это видит. Они не разговаривают. Любимый цвет Рады — бордовый. Любимый цвет Сони точно такого же оттенка зеленого, как глаза у Рады.       Спустя пару-тройку часов в мастерской пусто. Рада заказывает в клубе коктейль-для-той-прекрасной-дамы, Соня рыдает в подушку. Последняя отчаянно ненавидит свой день рождения, который она снова проведет в одиночестве. Возьмет отгул на работе, делая вид перед коллегами, что родственники не забыли ее и отчаянно хотят видеть. А на деле будет сидеть на подоконнике, глядя на помойку под окнами съемной комнатки, пить дешевое вино и рыдать-рыдать-рыдать. Что-то внутри нее сломалось когда-то давно. Когда она еще не жила одна. Когда она была важна. Что-то, без чего нельзя существовать нормально. Наверное это что-то окончательно разбилось, стоило ей только увидеть любимый оттенок зеленого в глазах той, что возненавидела ее сразу же.       Рада никогда не хотела ни одну из тех, кто побывал в ее постели. Весь процесс — всего лишь механические движения. Без чувств, без эмоций. На алкоголе, в дыме сигарет, когда душно, воздух сперт и пахнет ненужными женщинами. Ни одна из них не оставалась до утра.       Лохушка не любит парфюм. Она чихает от древесных духов Рады, когда та прижимает ее к стене. Зачем — ни та, ни другая не понимает. Соня все еще бережно гладит свои плечи со следами чужих пальцев, когда сидит раздетая на кровати. Смотрит на себя в зеркало, не любит свое тело. Не любит свое лицо. Не любит себя. И никто ее, лохушку, не любит.       В следующий раз даже не морщится, когда запястье с хрустом заводят за спину. Не плачет уже, когда слышит, как она ужасна. Смотрит прямо в глаза, когда окурок с тихим шипением прожигает тонкую кожу. Раде мало. Она хочет слышать мольбы, хочет заставить ту рыдать. Хочет так сильно, что сходит с ума, когда в ответ на оскорбление видит легкую полуулыбку. Мазохистка. Тупая. Тупая лохушка.

***

      Если бы Рада умела писать красивыми словами, она бы написала о жгучей ненависти, что яркими всполохами расцветает под веками. Рассказала бы бумаге о том, что не дает спать по ночам, что заставляет заказывать самый крепкий алкоголь. Ее уже тошнит от гламурных фифочек, что стайками крутятся у барной стойки. Она ловит на себе заинтересованный взгляд одной из посетительниц, матерится сквозь зубы и уходит. Потому что надоело. Потому что лохушка слишком сильно бесит.       Соня все так же отзывчива. Все так же добра. Только глаза у нее грустные и пустые, Рада видит это даже через линзы ее идиотских очков в зеленой оправе. И сердце застревает где-то в глотке.       Она садится рядом на подоконник в школьном фойе. В руках у Сони стаканчик с дешевым кофе. Рада закуривает в форточку и долго смотрит на лохушку. Рада всегда прищуривает правый глаз, Соня давно это заметила. Рада вся какая-то резкая. У нее прекрасные пшеничные волосы, короткая стрижка и ямочка на левой щеке. Рада была то ли часовой бомбой, то ли пороховым складом. Она курит резкие ментоловые сигареты и пахнет мятой. И клюквой. И движения у нее все какие-то лениво-резкие. Сегодня она молчит и не спешит использовать Соню в качестве своей личной пепельницы. Откидывает длинную челку с глаз и прислоняется затылком к холодному стеклу. Соне некомфортно под ее взглядом, и она шарахается, когда та протягивает руку и аккуратно берет ее за подбородок. Рада зажимает сигарету между зубов, мягко усмехается, заметив промелькнувшую искорку страха в карих глазах и цепляет тонкими пальцами дужку очков. Идиотских лохушкиных очков. Видит, как Соня переживает, что Рада возьмет и шарахнет их об пол. Но вопреки опасениям она складывает их и убирает на подоконник. Кофе в руках давно остыл, но Соня не шевелится, пока Рада жадно рассматривает каждую черту ее некрасивого лица. И замирает, когда чужие губы оказываются слишком близко. Пока не произошло то, о чем обе пожалеют, Соня отшатывается и спрыгивает с подоконника. Она даже не забрала очки.        На следующий день лохушка была другой. Была слишком жалкой, какой-то несчастной и беззащитной. Рада заметила, какие у нее на самом деле темные круги под глазами. Она теперь была слишком похожа на ребенка. На очень грустного ребенка.

***

      Не самый удачный день Соня завершает, сидя в своей маленькой мастерской. Она просто сидит напротив холста, не в силах начать делать хоть что-то. Такая апатия всегда достигала пика к вечеру. Было настолько все равно, что она даже не испугалась резкого хлопка двери.       — В своем репертуаре, — мрачно констатирует Соня, медленно оглядывая вошедшую Раду. Волосы той были взъерошены, а вместо привычного костюма и бордовой рубашки, та была одета во все черное. В этом образе слишком похожа на пантеру. Опасная. Притягательная. Красивая. Соня долго смотрит в пол, пока Рада наконец не подходит ближе и не хватает за воротник.       — Вот скажи мне, — хрипло выдавливает она, поймав чужой взгляд, — что в тебе такого? Что, я спрашиваю, заставляет меня каждый раз умирать от желания коснуться тебя? Соня молчит. Молчит, только удивленно заглядывает в глаза. А Рада продолжает, до побеления костяшек стискивая ткань чужой одежды:       — Ненавижу тебя… И себя ненавижу, потому что не понимаю. Ничего не понимаю. От злости ее трясет, трясет так сильно, что она позволяет Соне протянуть руку и смахнуть непрошенную слезу. У Рады нос весь в бледных веснушках, а в глазах болезненно сверкает что-то неизвестное, что-то, похожее на тоску. Но сколько бы Соня не вглядывалась в лицо напротив, все равно не могла понять, почему у той наркомански расширены зрачки, а губы нервно подрагивают.       — Делай, что хочешь, Рада. Свое имя из ее уст звучит так непривычно нежно, что девушка теряется. Она расцепляет пальцы, выпуская из рук воротник. И сразу же делает шаг вперед, приблизившись вплотную.       У Сони подгибаются колени, когда Рада целует ее. Целует властно, жадно, крепко держа за талию, будто бы боясь, что та отстранится, отвернется и снова убежит. У Сони болят губы, громко стучит сердце, но она отчаянно цепляется за чужие плечи, приподнимается на цыпочках, прижимается и зарывается пальцами в светлые волосы. Когда Соня коротко стонет ей в губы, у Рады сносит крышу, она впечатывает девушку в стену, не давая шансов вырваться, покрывает торопливыми поцелуями шею, усыпает ключицы темными отметинами, шарит руками под чужой одеждой. Она хочет, хочет обладать этой девушкой. Хочет, чтобы каждый ее взгляд был направлен на нее. Хочет выгнать из ее головы всех лишних, хочет поселиться там навсегда, целовать каждый миллиметр светлой кожи. На каждой клеточке ее тела записать «моя, моя, моя». У Сони губы цвета вишни, ноют от настойчивых поцелуев, но она льнет ближе, позволяет освободить копну каштановых волос из тугого пучка, трогает, старается запомнить вкус ее губ. Знает, что Рада кусается, по-хозяйски глубоко целует, знает, что руки у той крепкие и сильные. Только обе не понимают, что с ними происходит, почему их так сильно тянет друг к другу. Соня только понимает, что влипла давно, с головой влипла. Так плотно увязла в своей ненормальной привязанности, в этой болезненной тяге к женщине напротив, что легче застрелиться, чем попытаться выбраться. И она не понимает, почему все так резко прекращается. Уже не помнит того момента, когда их губы распрощались, сейчас только видит, как Рада, беспомощно склонившая голову, опирается подрагивающими ладонями по обе стороны от ее головы. «Ей страшно», — думает Соня. Вздрагивает, когда кулак резко впечатывается в стену прямо рядом с лицом. Но совсем не удивляется, когда Рада поднимает на нее свои покрасневшие глаза, стискивает губы в тонкую линию и качает головой. Невероятная слабость сковывает все тело, стоит только хлопнуть двери.       Рада — совсем не ребенок. Ей не нужно хвалиться игрушками, не нужно дружить с людьми, которые ей не нравятся, не нужно драться за куличики в песочнице. Ей совсем не нужно делать все это, но она снова идет в до смерти надоевший клуб, льет в уши всякое дерьмо, ненавязчиво намекая на достоинства. Да, она нравится людям, она видит, как на нее глазеет бармен, как сверкают глаза у очередной потребляди, и ее тошнит. В прямом смысле тошнит, потому что каждый из этих уродов ценит в ней только ее внешность и толстый кошелек. Думает, как повезло лохушке, потому что на нее-то никто не смотрит. Лохушка знает правду, а Рада запуталась, она не доверяет никому. Лохушка знает, что никто на нее не клюнет, но она такая трогательно честная в своей неискушенности. Такая вся нетронутая дерьмом взрослой жизни. И пусть лохушке уже давно не пятнадцать, она все еще запрокидывает голову, когда над ней пролетает самолет. И Рада бы хотела смотреть на самолеты. Все эти девушки, что побывали в ее спальне, всегда ждут либо денег, либо «жить долго и счастливо». Первого у Рады достаточно, второго нет и в помине. Она никогда не отвечает на их звонки, потому что их неинтересно рассматривать. У них нет созвездия на щеке, как у лохушки. У них глаза всегда вызывающе яркие, а лохушку даже не видно за очками. Они все — не она. Осознание глухо бьет по затылку, и Рада плачет. Впервые за много лет рыдает в голос, опустив лицо в ладони. Вспоминает лохушкины глаза, лохушкины руки, лохушкин голос. Ей хочется позвонить прямо сейчас, среди ночи, когда на часах 3:12, а за окном воет ветер. Ей тоже хочется выть, набрать одиннадцать наизусть выученных цифр и выть прямо в трубку. Рада знает, что Соне не все равно, она всегда знала, что означает это взгляд. Но она не звонит. Она достает бутылку самого крепкого алкоголя и пьет. Прямо из бутылки, давится, кашляет, хочет только сдохнуть прямо здесь на полу, среди осколков нормальности. Не нравится вкус виски, главное — только напиться, тогда все пройдет. Пьяная садится за руль, знает, что неправильно, что сильно рискует, но не может бороться с тупой мыслью, что нужно прямо сейчас увидеть Соню. Она долго ждет, барабаня кулаками в хлипкое полотно входной двери. Потом слышатся тихие шажочки и робкое «кто там». Соня испуганно глядит ей прямо в глаза. Такая беззащитная, без очков и в плюшевой пижаме. Открыла дверь сразу же, услышав знакомый голос. Глупая Соня. Рада вваливается в квартиру, оседает на пол и прислоняется лбом к коленям. Не хочет смотреть той в глаза, но когда чувствует аккуратное прикосновение к своим волосам, все же поднимает взгляд. Соня ласковая, она часто-часто моргает, сидя напротив. Потом протягивает руки и стирает влажные дорожки слез с чужих щек. Краем глаза Рада замечает ей же оставленные шрамы на хрупких запястьях. И так паршиво… Она не понимает, зачем притягивает к себе ее ладони, а потом целует каждую ссадину на бледной коже. Знает, что наутро будет жалеть об этом, но тянет девушку на себя, зарываясь в пышные волосы. «Пусть время остановится, пусть вечность буду сидеть так», — думает Рада. Однако позволяет Соне подняться на ноги, потом встает сама, чуть покачиваясь. Следует за той по пятам, разрешает стянуть с себя ботинки и куртку. Садится рядом с ней на кровать, касается кончиками пальцев лохушкиного лица. Обводит контур губ, а Соня прячет глаза, потому что ее здорово колотит.       Теперь Рада целует аккуратно, чуть устало. Она трезвеет от прохлады комнаты, от нежных рук. Каждое касание отзывается вспышкой и почти болезненной чувствительностью. Нет ничего зазорного в том, чтобы лечь рядом с лохушкой и целовать ее заплаканное лицо. Нет ничего зазорного в том, чтобы любить лохушку.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.
Реклама: