Одержимость 3036

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Ориджиналы

Пэйринг и персонажи:
м/м
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Ангст, Драма, Даркфик, PWP, POV, Учебные заведения, Любовь/Ненависть
Предупреждения:
Насилие, Нецензурная лексика, Underage, Секс с использованием посторонних предметов
Размер:
Мини, 11 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«За ненависть,любовь,одержимост» от тамира лан
«За эмоции разрывающие душу» от vera-2013
«Пиздец как прекрасно» от Shoppy
«Несказанно сильно и грустно» от Ронсаар
Описание:
Он одержим. Сексом. И своим одноклассником. И ненавидит его настолько, что готов убить. Или исчезнуть.

Посвящение:
Д.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
грампи кэт, если кто-то не помнит
http://i-fotki.info/20/dad26f24555e88617c8933672849d72b6de680246934507.jpg.html
26 мая 2016, 18:05
А Х Т У Н Г:
1) присутствует гет
2) секс несовершеннолетнего с несовершеннолетним считается underage?

*
Первый, кого я вижу, войдя в здание школы, конечно же, Калиниченко.
Сидит на широком подоконнике и грызет зеленое яблоко.
Рот тотчас наполняется слюной.
То ли вспоминаю кисло-острый вкус этого сорта яблок.
То ли от того, что Калиниченко красив, как бог.
Даже в рваных над коленями джинсах, бело-синем бомбере и потертых красных кедах.
М-да.
Дуракам закон (вернее, дресс код) не писан.
Наша классная дама наверняка отчитает его за неподобающий внешний вид, но Калиниченко, как всегда, проигнорирует истеричные повизгивания в свой адрес.
С любого другого три шкуры бы содрали, но с Калиниченко – как с гуся вода.
Иногда я думаю: если он кого-то из учителей матерно пошлет, ему и это с рук сойдет?
Хорошо быть сыном замдира.
Наталью Павловну боятся до дрожи. Причем, подозреваю, не только ученики, но и педагогический коллектив.
К чести Калиниченко, он особо не наглеет, авторитетом матери не прикрывается.
У него и свой имеется.
Всю школу в кулаке держит.
Осталось продержаться восемь месяцев одну неделю и два дня, уговариваю я себя, не отрывая настороженного взгляда от меланхолично вращающего челюстями Калиниченко.
Один – последний! – учебный год.
Было бы слишком оптимистично с моей стороны надеяться, что Калиниченко меня не заметит.
В пустом-то холле.
Его насмешливое, манерно растянутое «Гле-е-еб» заставляет меня замереть.
Не поворачиваюсь, хотя спина напряжена.
Чувствую его приближение.
Я трусливый кролик, а Калиниченко – проклятая хищная анаконда с ощеренной пастью.
Проглотит и не заметит.
– Приве-е-ет, Гле-е-еб, – теплое дыхание касается моей щеки.
По спине и рукам – привычное сонмище мурашек, от которых короткие волоски встают дыбом.
От возбуждения.
И дурного предчувствия.
– Виделись, – бурчу в ответ и повожу плечом – дескать, не налегай.
– А я вот успел соску-у-учиться, – продолжает он дурацким тоном как ни в чем не бывало.
На миг прикрываю глаза и вспоминаю, каким бывает его нормальный голос.
Хотя ничего нормального нет в той ситуации, когда я слышу нормальный голос Калиниченко.
– Я на урок опаздываю. И ты тоже, кстати, – напоминаю я излишне резко, но с ним этот трюк не прокатывает.
– Ну, раз уж мы все равно опоздали…
Мои губы смыкаются на головке его члена.
Языком провожу по всей длине и полностью вбираю в рот.
Калиниченко издает слабый вздох, от которого внутри все переворачивается, и заводит прядь моих волос за ухо.
А мои глаза непроизвольно закрываются от этого интимно-заботливого жеста.
Член Калиниченко твердеет и увеличивается во рту.
Я никогда не признаюсь ему в том, что мне чертовски нравится эта метаморфоза.
Еще нравится соленый вкус его смазки, которую я сглатываю, не морщась и не отстраняясь.
Нравится реакция Калиниченко на минет – привыкнув быть лидером, он сдает позиции, хрипло дышит, кусает губы, настойчиво толкается вперед.
Наверное, Калиниченко не подозревает о том, что перед тем, как излиться, он тихо и жалобно скулит.
Словно просит о чем-то.
Словно это имеет для него какое-то значение.
Касаюсь носом коротко стриженых волос на его лобке.
Делаю глотательное движение, которое стимулирует Калиниченко и приводит к оргазму.
К счастью, не такому мощному, как утренний, иначе я просто захлебнулся бы его спермой.
Приваливается обнаженными ягодицами, на которых яркие отпечатки моих пальцев, к прохладному кафелю и выдает свое коронное «Гле-е-еб».
Ненавижу.
Поднимаюсь, демонстративно-медленно отряхиваю колени, хотя у самого стоит так, что хоть гвозди заколачивай.
Накрываю приоткрытые губы Калиниченко своим преступно-мокрым ртом.
Отдаю острый вкус его похоти.
Забираю сочный аромат зеленых яблок.
Калиниченко урчит от удовольствия, чувствуя, как вспучило мою ширинку.
Тискает за бедра и задницу, трется пахом, не переставая шустро орудовать языком меж моих губ.
Герой-любовник, блин.
Отталкиваю, когда его игры едва не заканчиваются моими испачканными трусами.
Капризно надувает обсосанные и покрасневшие губы, невинно хлопает глазами.
С-сука.
– Подрочи, Гле-е-еб. Хочу посмотреть.
А у самого снова поднимается.
Секс-террорист.
– Не насмотрелся еще?
Золотисто-русая бровь язвительно взлетает.
– Ты что-о-о? Как я могу пропустить такое зрелище?
– Да пошел ты…
Краснею.
Добился своего, кретин.
– Куда идти-то, Гле-е-еб? Уточни маршрут!
Ржет, как боевой конь на параде.
Приводит себя в порядок, весело посматривая на меня сквозь длинные девчоночьи ресницы.
Прополаскиваю рот холодной водой.
Избегаю его взгляда.
Подхватываю сумку, которая валяется на полу у умывальника.
Выхожу из туалета.
Он что-то кричит вслед.
Пофиг.
Надеюсь, захлопнуть дверь получилось громко и красноречиво.
*
Когда в затылок ударяется и отскакивает на пол скомканный из двойного тетрадного листа шарик, мне не нужно поворачиваться, чтобы определить шутника.
Сысоев и Павлычев – лучшие друзья Калиниченко.
Тявкающие гиены подле Шерхана, короля джунглей.
Я давным-давно научился не обращать внимания на их подколки, пошлые и унизительные.
Во-первых, они реально дебилы.
Во-вторых, то, что они блеют обо мне и что одноклассниками воспринимается как вульгарные шутки, – правда. А на правду, как известно, не обижаются.
Удивительно, но сам Калиниченко никогда не опускается до публичных оскорблений.
Впрочем, ему без надобности – гиены с удовольствием расстараются ради его удовольствия.
Спасибо, что больше не суют башкой в унитаз, не рвут тетради, не отрезают лямки рюкзака и не опрокидывают чай в столовой.
Это – пройденный этап.
Забавно, но до пятого класса – до перехода Калиниченко в наш класс – мы вроде как дружили.
А сейчас они ежедневно придумывают новые способы моего унижения и наслаждаются моей бессильной злобой.
Хотя, как я уже сказал, ума у них не особенно много, да и фантазия убога, стандартна и предсказуема.
Другое дело – фантазия Калиниченко.
Которую он демонстрирует лишь за закрытыми дверями своей комнаты.
Наедине со мной.
Проклятый извращенный ублюдок!
Семь месяцев три недели и три дня.
На большой перемене вместо обеда получаю очередной протеиновый коктейль, высосанный из члена Калиниченко.
Гиены стерегут вход в женскую раздевалку.
Они знают, что Калиниченко вовсе не учит меня уму-разуму с помощью кулаков.
А я знаю, что они знают, и от этого тошно, противно и стыдно.
Хуже было только летом, когда Калиниченко трахал меня у них на глазах (к счастью, на тот момент стеклянных от выпитой водки).
Правда, легче мне от этого не стало.
Тогда я впервые умолял Калиниченко.
Не при них.
Или хотя бы ограничиться минетом.
Калиниченко был пьян, зол и возбужден.
Разумеется, мои жалобные стенания были проигнорированы.
И я от души его возненавидел.
Впрочем, ему от моих тайных чувств ни тепло, ни холодно.
Махровый эгоист – всегда делает лишь то, что в его интересах.
*
Шестой урок отменен – заболел учитель информатики.
Пользуясь образовавшимся свободным временем, одноклассница Ольга просит помочь ей с завтрашней контрольной по физике.
Вот нафига, спрашивается, было переться в физико-математический класс с гуманитарным складом ума?
Оставляю свое мнение при себе – Ольга хорошая девушка, одна из немногих, кто может противостоять авторитету Калиниченко. Потому что они двоюродные.
Оккупируем дальний стол в библиотеке, утыкаемся в учебник.
На пороге маячит парочка гиен – не сомневаюсь, что тотчас бросятся доносить Калиниченко.
Спустя шесть минут получаю холодное строгое сообщение: «Быстро подорвался домой!».
Игнорирую, хотя знаю, что за своеволие жестко влетит.
Но не объяснять же Ольге причину «страстного» желания оказаться в родных пенатах?
Заканчиваем со звонком – Ольга спешит к репетитору по английскому.
Насколько мне известно, она собирается штурмовать учебные заведения столицы нашей Родины.
Мне же светит местный технический вуз – я не имбецил, как Сысоев с Павлычевым, получу аттестат без троек и высокие баллы на ЕГЭ, но в отличие от тех же Сысоева с Павлычевым у меня нет состоятельных родителей, которые подсуетятся в случае необходимости.
Про Калиниченко молчу – вот уж кто дураком никогда не был.
Из школы выхожу с неохотой – зуб даю, ждут.
Успеваю пройти половину пути до родной панельной девятиэтажки, когда слышу неторопливые шаги сзади.
Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, кто нынче в сопровождающих.
Поднимаюсь не на свой пятый этаж, а на восьмой.
Смысла оказывать сопротивление не вижу.
Плавали – знаем.
Идущий следом Калиниченко открывает дверь и толкает между лопаток.
Лишь постоянное ожидание удара в спину позволяет удержаться на ногах и не долбануться лбом о стену.
В зеркале перехватываю красноречивый взгляд Калиниченко.
Когда он в настроении лучше-не-зли-меня-придурок, молчу как рыба об лед.
Однажды не разгадал вовремя, вякнул что-то поперек – неделю сидеть не мог ровно и на каждой перемене бегал в туалет жопу лечебным кремом мазать.
Калиниченко выглядит спокойным и сосредоточенным.
Лишь в глазах – жажда убивать.
Ну, или трахаться.
Раздеваюсь в его комнате, ложусь на одноместную, но широкую тахту и бездумно таращусь в потолок.
Ровно столько, сколько требуется Калиниченко снять одежду.
Потому что потом придется стать активным участником «процесса» – он заставит. Любыми методами.
Иногда он так предсказуем, что становится скучно.
Я просто отключаюсь, действую механически.
А он не догоняет, что кончить можно и не получив удовольствия.
Сегодня он не просто зол, а трясется от ярости.
Послушно становлюсь в коленно-локтевую.
Получаю несколько болезненных ударов по ягодицам.
И его бешеный шепот-шипение в ухо.
Не понимаю ни слова, потому что уже не здесь, не в его кровати, не под ним.
Запасливый гад – щедро смазывает липким гелем с мерзкой клубничной отдушкой, проталкивает сразу два пальца.
За два года интенсивной каждодневной ебли я могу принять его и без смазки, и без растяжки.
Но пусть развлекается, если ему желается.
Я умею расслабляться, чтобы не было больно.
К тому же член у Калиниченко обычный, стандартного среднего размера.
И слава Богу – не хочу, чтобы дыра была как у старой проститутки.
Внизу живота образуется прохладная напряженность от ожидания скорого вторжения.
Не понимаю, почему Калиниченко медлит, ведь обычно игры с моей задницей его заводят.
Слышу непонятный шорох, настораживаюсь.
Что еще придумал этот извращенец?
Ответ получаю через мгновение, когда что-то твердое и холодное медленно, но неумолимо начинает растягивать анус.
Вжимаюсь вспотевшим лбом в подушку, заглушая болезненный стон.
Похоже, Калиниченко придумал новый способ унижения.
«Игрушками» он никогда не пользовался – обходился тем, что даровано природой.
Но, как я уже говорил, фантазия у него работает исправно.
Правда, не всегда адекватно.
Калиниченко вцепляется в волосы на затылке и тянет вверх, заставляя оторвать красное лицо от обслюнявленной подушки.
– Покричи для меня, Гле-е-еб. Хочу твои стоны. И просьбы «еще-е-е».
Он не перестает впихивать в меня фаллоимитатор, кажущийся моей неприспособленной для крупных размеров жопе бесконечно длинным и толстым.
Я задыхаюсь, кусаю губы, закатываю глаза.
Сейчас я нифига не отстраненный и не равнодушный, внутренностями чувствую каждую выпуклость резиновой херни.
Прислушиваюсь к своим ощущениям.
Дико. Странно. Неприятно.
Но, пока Калиниченко не начинает долбить мое многострадальное очко чужеродной штукой, боли не было.
Конечно, я срываюсь на крик.
И, видимо, на одной ноте ору так громко и истерично, что Калиниченко утыкает меня обратно в подушку, но, сука, действий за моей спиной не прекращает.
Дергаюсь, ерзаю, сопротивляюсь настойчивее, красноречивее.
И вместо резиновой херни получаю настоящую.
Сразу. На всю длину.
Калиниченко хватает меня за бедра и вбивается безудержными яростными толчками.
А я всхлипываю.
От смеха.
Не знаю, что он планировал в результате своего эксперимента, но из-за острого болезненного покалывания вокруг растянутого ануса я не чувствую его члена.
Поплавок в проруби представили?
В данном случае поплавок – это член Калиниченко.
Но этого я ему, естественно, не скажу.
Удивительно, но он умудряется кончить, протяжно и томно простонав что-то насквозь фальшивое.
Теперь я, наконец, могу пойти домой.
Бабушка уже все глаза в окно проглядела, наверное.
Одеваюсь под довольным взглядом Калиниченко.
Молодец.
Самоутвердился.
Не смотрю на него, чтобы – не дай Бог – не выдать ту бурю отнюдь не положительно-оптимистичных чувств, что меня одолевают.
– Зайди вечером, инглиш поможешь сделать, – догоняет на пороге голос Калиниченко.
Киваю в ответ.
Делаю в голове пометку – не забыть смазать жопу.
*
И снова здравствуй, тахта Калиниченко.
Мы с тобой не виделись целых две недели.
Соскучилась?
А я вот не очень.
Бабушка никак в толк взять не могла, почему я ей руки целовал и едва не плакал, уезжая на зимние каникулы к дядьке в Ростов-на-Дону.
Правда, все хорошее рано или поздно заканчивается, но теперь мне есть, что вспомнить, помимо бесконечного морального и физического унижения.
– Скучал? – самодовольно спрашивает Калиниченко, поглаживая между лопаток как комнатную собачку.
Я мокрый от пота и испарины: тринадцать дней воздержания – большой срок для привыкшего к ежедневному крышесносному сексу меня.
Калиниченко не брезгливый. Ему нравится целовать ямку за мочкой, тереться носом о подмышку (благо от волос на теле я регулярно избавляюсь по его приказу), жамкать мягкие яйца.
Обнюхивает кожу, словно в попытке обнаружить на мне запах чужого самца. Ага, мне и его за глаза хватает.
– Мечтай, – бурчу в ответ, вытирая мокрый лоб о хлопковую наволочку.
Тотчас получаю поджопника, вскрикиваю от неожиданности.
Калиниченко хихикает в мой затылок.
Замираю – его смех звучит не обычным ехидным издевательством, а искренне, от души.
И от этого становится страшно.
Лучше бы язвил, бил и трахал.
Получает локтем в солнечное сплетение, кхекает и, наконец, умолкает.
– Жопка не болит? – ехидно интересуется, ощупывая означенную часть моего бренного тела пальцами и проникая внутрь, где мокро и липко от его спермы.
– Когда это тебя останавливало? – Риторический вопрос, да.
– Ты чего это разговорился, а? – смурнеет Калиниченко. – Совсем страх потерял? Или защитника себе нашел?
Хмыкаю, отводя взгляд.
Не говорить же придурку, что раздражаю его специально.
Что хочу его член, но не его самого.
Отчаянно.
Неистово.
Обреченно.
С трудом сдерживаюсь, чтобы не податься ему навстречу, самому насадиться на пальцы, которых становится мало.
Член Калиниченко трется о поясницу, пачкая липким секретом.
Кусаю губы до боли, до крови, до слез из глаз, только чтобы он не заметил моего состояния.
Тогда он заставит меня умолять.
И я не выдержу, сломаюсь, буду просить нагнуть, вставить, выебать.
А он, довольный и снисходительный, станет свидетелем моего очередного поражения.
Иногда мне хочется его убить.
Но не сейчас, когда он медленно, с иезуитским спокойствием проникает, растягивает под себя, жестким трением доводит до помешательства. И, наконец, дарит умопомрачительный оргазм, от которого я почти теряю сознание.
Калиниченко развратно ухмыляется и произносит то, от чего я теряю покой на пять оставшихся месяцев:
– Ты – мой!
*
Ее зовут Клара.
Рыженькая куколка с янтарными глазами и третьим размером груди учится в городской языковой гимназии и занимается легкой атлетикой вместе с моей одноклассницей Олесей.
У которой мы собственно и познакомились три литра текилы назад.
Клара общительная (тактично не называю ее болтливой), напористая, яркая.
И я, кажется, ей нравлюсь.
Мы трахаемся в спальне родителей Олеси.
Не могу же я отказать девушке в ее законный – женский – день?!
На самом деле не могу сказать, что возбужден настолько, чтобы быстро кончить и слинять, ибо пьян почти до состояния му-му.
Но Клара берет дело – и меня – в свои умелые руки, и я уже бодрячком.
Тем более, она сверху.
В позе наездницы то есть.
Сладострастно изгибается, покачивается и подпрыгивает, тиская собственные груди с налившимися малиновой сладостью сосками.
Клара улыбается, наклоняется, и я теряюсь под напором ее губ.
Понимаю, что не то, не так, не с тем человеком.
Прихожу в ужас.
Едва не вою от отчаяния, ибо чувствую, как член-предатель теряет силу, находясь во влажном женском плену.
Клара тоже в изрядном подпитии, потому принимает мой позор за скорострельность:
– Ты уже все? Давай, сделай мне приятно пальчиками.
Да не вопрос.
Переворачиваю ее на спину, целую нежные улыбчивые губы и трогаю ее между ног.
Клара моя первая девушка, поэтому опыта никакого.
Полагаюсь на примитивную интуицию – мужик я или кто? – касаюсь набухших гладких лепестков ее плоти, проникаю внутрь, утопая в ее соке и с трудом сдерживая брезгливость.
Это оказывается сложнее, чем я думал, и занимает много времени.
Однако Клара выглядит довольной, часто дышит в шею, теребит острым ноготком мой протестующе сжавшийся сосок.
Я не знаю, как вести себя с девушками после этого.
Хочется почистить зубы и смыть с себя липкую женскую субстанцию.
Вдруг приходит понимание того, что это мой первый и последний раз с девушкой.
Я окончательно голубой.
Спасибо, Калиниченко.
Вспомни про дно – вот и оно.
Легок на помине.
Морда жуткая, волосы дыбом.
Я уже почти протрезвел, поэтому испугался – в мутных глазах Калиниченко читается желание убивать.
И даже знаю, кто идеально подходит на роль жертвы.
За его спиной маячит Олеся, делая какие-то малопонятные пассы руками.
Она-то и подхватывает голую Клару, которую Калиниченко, ничтоже сумняшеся, хватает за растрепанную косу и сдергивает с кровати.
Сразу становится пусто, холодно и страшно.
Храбрюсь из последних сил, смотрю с вызовом.
Последняя капля в чаше его терпения – в следующую секунду кулак Калиниченко впечатывается в мою скулу.
Под визг девчонок он месит меня руками и ногами.
Не сопротивляюсь – он априори сильнее.
И не отвечаю на его злобные выпады вроде «Что, сука, гульнуть решил? Я тебе, блядь, покажу, как ебаться с кем попало! Уебок!».
Отчетливо слышу хруст костей.
Внутри разливается жар.
Кровь из носа течет так интенсивно, что я оставляю попытку утереться.
Кажется, кому-то все же удается оттащить Калиниченко от моей потрепанной тушки.
Потом – темнота.
Круто отметили Восьмое марта.
*
На первомайские праздники приезжает дядька.
Сергей – младший бабушкин сын – невысокий, но крепкий мужик со скуластым лицом и яркими голубыми глазами.
А еще у него такой же свернутый нос с широкой приплюснутой переносицей, как у меня.
Это не мешает ему вести активный образ жизни и нравиться женщинам.
Дядька Сергей – неунывающий оптимист, в отличие от меня, за последние полтора месяца превратившегося в грампи кэт.
Глядя на мои «боевые раны», дядька неодобрительно хмурится и качает головой.
Не могу понять, то ли он недоволен тем, что единственный сын его покойного брата слабак, то ли осуждает субъекта, поработавшего над моей внешностью с плачевным результатом.
Ответ находится после разговора с бабушкой – сразу после вручения аттестатов я уезжаю на ПМЖ в Ростов-на-Дону.
Третья жена Сергея (классная тетка, кстати) уже подсуетилась и выбила для нас с двоюродным братцем Николяшей два бюджетных места в тамошнем техническом вузе.
Ну а что, не в моем положении капризничать и выбирать, хотя я и своим умом туда бы без проблем поступил.
Тем более факультет там хороший, дядька буклеты показывал.
Да и Ростов-на-Дону город красивый и немаленький, не чета нашему уральскому областному центру.
Учиться с Николяшей будет трудно, но весело: братец у меня симпатяшка, балагур и затейник, но лентяй.
Дядька рассчитывает, что я повлияю на него положительно.
Не буду его сразу разочаровывать.
В школу возвращаюсь в приподнятом настроении – осталось полтора месяца.
Показалось, или вокруг какая-то подозрительная пустота?
Хотя плевать.
Гиены не задирают, чему я несказанно рад.
На Калиниченко не смотрю.
Роняю взгляд в пол или парту каждый раз, когда он появляется в области видимости.
Несколько раз он приближается на такое близкое расстояние, что я «слышу» запах дорогущего парфюма и горячей кожи.
Молчу.
Он тоже молчит.
Переминается с ноги на ногу, вздыхает и отходит.
Странно.
Совсем на него не похоже.
И такое поведение напрягает.
Предсказуемо поджидает у квартиры.
К счастью, бабушка дома, и это не позволит ему распустить руки.
Стою у настежь распахнутого окна – май нынче теплый.
А Калиниченко что-то говорит, отчаянно жестикулируя.
Слышу его голос, но не понимаю ни слова.
В конце концов, это надоедает.
– Все сказал? – спрашиваю равнодушно.
Он похож на собаку, со всей дури влетевшую мордой в стену. Растерянный и удивленный.
– Что мне еще сказать или сделать, чтобы ты меня простил? – отчаянно.
– Свалить в туман, – пожимаю плечами. – Исчезнуть. Раствориться. Никогда не появляться на моем жизненном пути.
– Прямо сейчас, или потерпишь до середины июня? – зло кривит губы.
– Потерплю, – отвечаю, уверенный в стойкости собственного духа.
Наивный.
Когда душевные и физические раны окончательно затягиваются, понимаю, что мне не хватает этого морального урода.
Проще говоря – я до умопомрачения хочу трахаться.
Напряжение, вызванное окончанием учебного года и началом экзаменационной поры, выливается в дурное настроение, агрессию, нелепые обиды.
Страдает единственный близкий мне человек, бабушка, которая заботилась обо мне после гибели родителей.
Она хорошая, и мне стыдно перед нею.
Потому приходится уходить из дома и шляться до позднего вечера по улицам родного города, чтобы не сорваться.
Хочется подняться на восьмой этаж, позвонить в бронированную дверь и согласиться на все, что сулят блядские болотно-зеленые глаза Калиниченко, но гордость не позволяет.
Четыре недели.
Три недели.
Две недели.
Неделя.
Завтра.
Ура, мой аттестат.
Бабушка улыбается со слезами на глазах.
Обнимаю ее до хруста тонких косточек, громко чмокаю в висок.
– Ну что, пакуем вещички? – говорю задорно, хотя на душе кошки скребут: бабушка уже не так молода и полна сил, а после моего отъезда останется совсем одна. Хотя перспективу переехать в более теплый и плодородный регион не отвергает. Уговорю рано или поздно.
На выпускной не иду.
Гадко.
Воспоминания о «светлых годах чудесных» не самые радостные, а тайком бухать с одноклассниками, которые меня за человека не считали, потому что живу с бабушкой, хорошо учусь и не имею айфона, считаю ниже своего достоинства.
Поэтому, не оглядываясь, закрываю дверь в прошлое.
– Ба, сейчас в туалет сгоняю и пойдем. Подожди на крыльце, ладно?
Лучше бы за кустами поссал, затупок.
Хотя когда широкие плечи Калиниченко заслоняют дверной проем, не удивляюсь.
Сверлим друг друга взглядами через зеркало.
Потом кто-то – не я! не я! не я! – делает первый шаг.
Его язык тщательно исследует полость моего рта, а пальцы расстегивают молнию на брюках.
Ноги дрожат, и я цепляюсь за него, ибо боюсь рухнуть на кафельный пол, если он разомкнет объятия.
Погружаю пальцы в мягкие золотисто-русые пряди, когда он невозмутимо опускается на колени и берет в рот.
Подозреваю, это первый минет, сделанный Калиниченко, но он справляется отлично.
Таю, как пломбир на солнце, когда он не без труда вставляет палец в мой зад и сразу нажимает именно там, где надо.
Кончаю в его горло так мощно, будто до этого и не дрочил по три-четыре раза на дню.
Плюс сто ему к карме – ни рвотных позывов, ни гневных воплей.
Машинально облизывает губы и смотрит выгнанным под дождь щеночком.
Ублюдок.
Манипулятор.
Козел травоядный.
Стряхиваю брюки до лодыжек, поворачиваюсь к нему спиной и выставляю жопу так, чтобы у него не осталось сомнений.
Медлит, а мне кажется, что я умер за эти несколько секунд, пока гладкая горячая головка не начинает тереться о мою позабытую-позаброшенную дырку.
Его смазки не хватает, но мне хочется этой боли.
Не могу удержать слез.
Оправдываю свою слабость исключительно неприятными ощущениями в анусе, а вовсе не скорым расставанием.
Отталкиваю.
«Сплюнь!»
И вот он целиком во мне.
Распирает изнутри и, кажется, еще увеличивается в размерах.
Я скучал по этим ощущениям.
Себе-то можно не лгать.
Не сдерживаясь, подаюсь навстречу, кусая губы, чтобы не стонать в голос.
Плевать, что он подумает обо мне.
Хочу быть собой.
Он беспорядочно целует шею, ухо, волосы, не переставая двигаться рвано и резко.
Потом замедляется, засасывает мои губы.
Руки проникают под рубашку и оглаживают бока, спину, живот.
И вновь начинает яростно вбиваться, но наши движения синхронны, и кончаем мы одновременно.
Сжимаю внутренние мышцы, заставляя его замереть, остаться во мне, хотя чувствую, как сперма скатывается по ляжкам.
– Еще разок?
– Да!
Он так нежен, что я ненавижу его как никогда ранее.
Но позволяю целовать, оставлять засосы на коже, размазывать сперму и смазку по животу, входить до боли глубоко.
Потому что понимаю, что это – последний раз…
Стряхиваю его руки, когда лезет в попытке помочь привести себя в порядок.
– Я зайду сегодня? – и бровки домиком, блядь.
– У меня поезд через три часа, – говорю равнодушно, хотя в душе шквал кардинально других эмоций.
– К-как? – он отшатывается, смотрит с ужасом.
– Мордой об косяк… Хотя, погоди-ка, мы это уже проходили… Поступаю в Ростове-на-Дону, что не понятно?
– Ты же к нам хотел.
– Перехотел. Там перспективы и все такое.
– А как же я?
Ну, пиздец, приплыли.
«Малыш, а как же я? Ведь я же лучше собаки?!»
Начинаю истерично ржать.
Краем глаза замечаю, что кулаки Калиниченко яростно сжимаются.
Хватит, один раз уже поиграли с огнем.
Смахиваю выступившие слезы.
– Да мне похер, как ты. Я дни считал, когда уже, наконец, свалю отсюда. Подальше от тебя и друзей твоих, дегенератов. Заебало стелиться.
На лице Калиниченко – калейдоскоп эмоций.
Удивленная неуверенная улыбка, приподнявшая краешки губ.
Изумление.
Шторм в потемневших глазах.
– Стелиться, значит?
Отмахиваюсь, как от досадного недоразумения.
Сейчас смешон тот липкий страх, что когда-то я испытывал перед ним.
Он тоже человек.
И сейчас ему почему-то очень, очень больно.
Он даже непроизвольно потирает солнечное сплетение.
Хотя, может, желудок разболелся.
Плевать.
Выхожу с гордо поднятой головой.
Чувствую себя римским легионером-триумфатором ровно до того момента, пока поезд не трогается от платформы.
Бабушка взмахивает рукой и тайком утирает слезы.
А я вижу другие глаза, до краев наполненные отчаянием, горечью, неверием.
И глубоко – на дне пресловутого ящика Пандоры – какое-то трудноопределимое чувство.
До боли знакомое.
Но ускользающее от понимания.
Что-то похожее на…

26.05.2016
СПб
Отношение автора к критике:
Не приветствую критику, не стоит писать о недостатках моей работы.