Неглубокая могила (Shallow Grave) 213

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Шерлок (BBC)

Автор оригинала:
SilentAuror
Оригинал:
http://archiveofourown.org/works/1506686

Пэйринг и персонажи:
Шерлок /Джон, Шерлок Холмс, Джон Хэмиш Ватсон, Майкрофт Холмс, Джеймс Мориарти, Мэри Элизабет Морстен
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Ангст, POV
Предупреждения:
OOC, Смерть второстепенного персонажа
Размер:
Миди, 75 страниц, 8 частей
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Отличная работа!» от oh_my_ray
Описание:
История начинается, когда Шерлок улетает в Сербию после убийства Магнуссена. Когда он узнает, что Мориарти жив, и что его отзывают с задания, он решает, что должен был рассказать Джону о своих чувствах до своего отъезда. Приняв решение, он выходит из самолета и целует Джона у всех на глазах.

Посвящение:
Автору и всем нам.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания переводчика:
Новая-старая работа любимого Автора. Не жалейте сердец, люди, Автору будет приятно. Разрешение на перевод получено.
Авторское предупреждение: тоскующий Шерлок.

Глава 3

31 мая 2016, 12:56
Джон выходит из кэба возле своей квартиры, а я даю водителю адрес Бейкер-стрит. Я не спрашиваю, хочет ли он поужинать, и он тоже не поднимает этот вопрос. Прислоняюсь лбом к стеклу и чувствую, как погружаюсь в отчаяние. Мне сейчас хуже, чем если бы он решил, что не может вообще больше оставаться моим другом. (Кто же знал, что иметь чувства – такое большое преступление? Не то чтобы я сделал это специально. )

Я расплачиваюсь и захожу внутрь, как только мы приезжаем в Вестминстер. Думаю о том, чтобы заказать себе еды, но решаю, что не настолько голоден. Мне нужно сосредоточиться на Мориарти, и отвлекаться нельзя. Плюхаюсь на диван и стараюсь взять мысли под контроль, но они упрямо возвращаются к одному и тому же.

Джон. Всегда был только Джон, с первой минуты. Но все-таки окончательно до меня дошло в мгновение, когда я увидел его с Мери в том ресторане. (Отвратительные усы не считаются.) Стоило бросить на него один взгляд, и горло сжалось. И тогда я понял. Понимание заставило меня нервничать из-за предстоящего объяснения, и я постарался по возможности обратить все в дурную шутку. Изначально я запланировал войти и попросить его будущую невесту оставить нас наедине на пару минут, коротко поговорить с Джоном и договориться о новой обстоятельной встрече, а затем уйти.

Но потом я увидел его лицо, и сразу же осознал свои чувства. И Мери была уже там, уверенно устроившись напротив. Я видел коробочку, которую он нервно крутил в руке, и понял, что любая попытка спугнуть Мери отдалит Джона еще сильнее. И она так решительно проявляла мне свою привязанность, по крайней мере, на поверхности, что я был вынужден быть пай-мальчиком.

Хитрая. Умная. Мне уже тогда следовало догадаться о ней. Я знал, что она что-то скрывала, и одно это уже должно было помочь мне увидеть, на что она готова пойти, чтобы удержать Джона. Если бы она отреагировала на меня, как предыдущие подруги Джона, проявила предсказуемую ревность и неприятие, мне бы стало легко и просто вести себя так же, как и всегда в подобных случаях, и вынудить Джона решить, что все эти отношения яйца выеденного не стоят. После Джанет он вообще перестал ходить на свидания, бросил даже пытаться. Но Мери решительно желала стать моим другом. Возможно, просто следовала поговорке о друзьях и врагах. *

И у нее все получилось: я не смог оттолкнуть ее ни от Джона, ни от себя. Когда я устраивал очередную возмущавшую других выходку, она просто смеялась, даже в тех случаях, если Джон на меня злился. И ее поддержка, бывало, заставляла его злиться еще сильнее, как будто бы мы объединялись против него. Но я никогда не имел в виду ничего подобного. Никогда не был на ее стороне. Всегда и во всем занимал сторону Джона, даже если он не понимал этого, так как мне приходилось играть роль, действуя в его же интересах.


Но когда я смог избежать практически неминуемой смерти и получил второй шанс, я не смог упустить возможность. Будь на моем месте какой-нибудь романтик, он бы сказал, что мне следовало признаться в своих чувствах в тот же день, как я сам их понял, но как я мог? Мое признание обязательно бы плохо отразилось на нашей дружбе, заставив Джона чувствовать себя неудобно и разозлив его, а меня сделало несчастным, отвергнутым и бесцельно валяющимся на диване, вот прямо как сейчас. Надеюсь, со временем, он сможет примириться с моими неудобными чувствами и оттает. Но не уверен. В конце концов, сантименты не моя сфера. Все, что я знаю, это то, что мне ужасно плохо, но в то же время нисколько не раскаиваюсь в том, что поцеловал его. Мне очень понравился наш поцелуй. Нет, неудачное слово. Я был потрясен. Все было гораздо лучше, чем в моих бесконечных мечтах. Те четыре секунды значат для меня больше, чем любые четыре года моей жизни. Я рад, что не умру, не испытав хоть однажды вкуса джоновых губ. Я снова и снова вспоминаю те четыре секунды и больше всего боюсь, что со временем, когда я состарюсь, воспоминания потускнеют и истают даже в моих Чертогах. (Мучительно считаю, сколько секунд наслаждения джоновыми губами было у Мери, и гадаю, значат ли они для нее столько же, сколько для меня. Почему-то сильно сомневаюсь, что это так.)

Не стоило мне выкладывать все Молли. Разумеется, она никому не скажет, но теперь она станет меня жалеть. Она и раньше жалела, а сейчас все станет еще невыносимее. (Ненавижу, когда меня жалеют. Какое унижение!) Вот надо было ей сунуть свой нос, куда не просят! Ее понимание сострадания равняется моему понятию о нарушении моего личного пространства. Конечно, она не хотела ничего плохого, но все-таки. Нельзя было делиться такими переживаниями: это личное. Наш поцелуй только наш. Майкрофт и Мери не имели права его видеть, не имели права стать свидетелями такого личного момента. Но ничего не поделаешь: они уже там присутствовали, а мне было необходимо поцеловать Джона. (Но не могу удержаться от мысли, как бы он отреагировал, окажись мы наедине. Скорее всего, так же. Но какой смысл думать об этом теперь?)

Тени в гостиной становятся все длиннее, пока не наступает ночь, и наконец, я проваливаюсь в беспокойный сон.

***

Следующие три дня я не вижу Джона, а первые два из них мы даже сообщениями не обмениваемся. Я разрываюсь между Бейкер-стрит и бункером Майкрофта и иногда посещаю места, где мы когда-то встречались с Мориарти. При виде бассейна у меня просто мороз по коже. А на крыше Бартса ощущения еще хуже. На ней совершенно ничего не осталось после тех событий: полиция или его люди все подчистили. Я более чем уверен, что он сам выйдет на контакт, но просто сидеть дома и ждать – выше моих сил.

На третий день Джон присылает сообщение. Оно очень короткое.

Есть прогресс?


Я отвечаю еще короче:

Нет.

Отослав сообщение, я задумываюсь, есть ли смысл развить тему в надежде подвигнуть его на продолжение общения, но, в конце концов, решаю оставить все как есть. Мои страдания продолжаются. Я застаю брата в клубе «Диоген», где он признается, что уперся в такой же тупик, что и я. Его лучшие компьютерщики не смогли найти ни малейшего следа. Он говорит то, что я уже и сам знаю: что Мориарти с нами свяжется, когда пожелает. Когда сочтет момент подходящим. И только тогда мы сможем что-то предпринять.

-Как думаешь, где он был последние два года? – спрашиваю я уже на пороге.

Майкрофт выразительно приподнимает брови:

-Кто может об этом знать? Скорее всего, он ждал твоего возвращения. А где? Да где угодно: в Восточной Европе, в Южной Америке, а может быть, в Детройте, Мюнхене или Монреале. Я и понятия не имею.

Правда. Стоило подумать, прежде чем спрашивать любезного братца.

-Ты скажешь мне, как только выяснишь, - я сверлю глазами его широкий лоб.

Он кивком указывает мне на дверь:

-Конечно. А теперь иди и приставай к кому-нибудь другому, - но затем он останавливается и спрашивает: - А где Джон?

Мои плечи рефлекторно дергаются, и я бурчу:

-На работе, полагаю, а может, дома.

- А, - он смотрит слишком понимающе, хотя и милосердно удерживается от обычного самодовольства. – Понятно.

Я разворачиваюсь и выхожу. Достаточно уже того, что Молли меня жалеет. Жалость Майкрофта будет просто непереносима.

***

На четвертый день случается странное. Приходит электронное письмо с неизвестного аккаунта. Я получаю уведомление о входящем письме, но поле, в котором указывается имя отправителя, не заполнено. Я хмурюсь и щелкаю уведомление. Внутри вложен видеофайл: Мери и Джон сидят в гостиной. Изображение не двигается, и я думаю, что, может быть, это вирус. Неважно, у меня полно ноутбуков. Я запускаю ролик и начинаю смотреть.

Совершенно очевидно, что камера расположена в квартире. С этого угла я могу сказать, что она должна быть в гостиной, в северо-восточном углу. Джон сидит в кресле с ноутбуком на коленях и печатает двумя пальцами в своей очаровательной неторопливой манере. Звука нет, только картинка. Проходит несколько минут, затем в гостиную входит Мери из кухни или из спальни – не могу сказать.

Она останавливается, смотрит на Джона, и ее руки упираются в бока. Она что-то говорит, но ее лицо отвернуто так, что я не могу прочесть по губам. Тем не менее, Джон продолжает печатать и не смотрит на нее. Тогда Мери снова что-то произносит, но Джон продолжает ее игнорировать – более-менее. Возможно, издает один из тех односложных звуков, большим набором которых он обладает. Мери снова пытается завести разговор, и ее лицо становится сердитым. И тут Джон взрывается, и на его лицо наползает гневная туча. Обычно при виде такого выражения джонова лица люди стараются отступить на пару шагов, но Мери стоит недвижно, как скала. Тем не менее, она умолкает на секунду, а потом возобновляет свои претензии. Джон с силой захлопывает ноутбук, встает с кресла и протискивается мимо нее. Мери остается на месте и смотрит ему вслед. Джон появляется снова, что-то коротко бросает и уходит. Несколько минут Мери не двигается, затем как-то устало потирает висок и идет в кухню/спальню. Конец видео.

Интересно. Странно. Я пересматриваю ролик, останавливаясь в самом конце, чтобы расшифровать слова, которые тот сказал перед уходом. Мне нужно пройтись. Вот и все. Он не говорит, куда направляется. Никогда не говорил. По крайней мере, мне, когда так же в гневе уходил с Бейкер-стрит. Меня интересует, когда снято видео, и я ищу дату/время. Нахожу в правом верхнем углу, хотя и знаю, что их легко изменить. Если верить написанному, снимали вчера, и ссора закончилась в двадцать минут пятого. Любопытно. Я проверяю вчерашнее сообщение от Джона и вижу, что оно пришло в начале шестого. (Значит, ему была нужна компания? Если так, то мог бы и сказать. Обязан был сказать.) Может, он не хотел общаться со мной, пока сердился на Мери? (Куда же тогда он ходил?) Хотел бы я знать.

Но зачем мне прислали подобное видео? Совершенно очевидно, что Мориарти приложил к этому свою наманикюренную руку, но почему без звука? Хотел возбудить мое любопытство? Но зачем? Почему он счел, что меня заинтересует происходящее в квартире Мери и Джона? И почему он прислал именно этот конкретный момент? Что он хотел мне показать, прислав именно его? Если он просто собирался дать понять, что следит за ними, почему надо выбирать этот момент? Если они ругаются, почему, по мнению Мориарти, меня должны волновать их ссоры?

С другой стороны, он знает, насколько Джон для меня важен. Похоже, об этом известно всему свету – ну, кроме самого Джона – хотя, недавно я открыл ему глаза на свои чувства, к его неудовольствию. Но Мориарти знал всегда, так же, как и Магнуссен. Значит, письмо следует понимать, как угрозу? (Но зачем показывать ссору?) Не понимаю, какими соображениями руководствовался Мориарти. А я ненавижу, когда я не могу чего-то понять. Я решаю ответить на письмо. Раздумываю пару минут и набираю:

Полагаю, это ты. Зачем ты мне это прислал? ШХ

Через минуту я получаю сообщение от почтового домена о невозможности доставить письмо, и оно возвращается обратно. Пытаюсь отослать тот же текст в виде СМС на последний известный мне номер Мориарти, но получаю в ответ:

Не удалось доставить сообщение.

Странно, но ладно. Взамен, я пишу Джону. Если ему грозит опасность, мне нужно быть рядом.

Занят сегодня? Как
насчет ужина?


Сейчас около пяти вечера. Его рабочий день должен был закончиться. Возможно, я опоздал, и у него уже есть планы на вечер. Он отвечает только через сорок пять минут, но все-таки отвечает.

Если еще не поздно,
то я согласен. Где?




Облегченно вздохнув, тороплюсь с ответом:

Сам выбирай.

Он опять-таки не торопится с ответом, но, в конце концов, присылает название индийского ресторана на полпути между Бейкер-стрит и квартирой Джона, который мы обнаружили, когда выслеживали очередного преступника, и время. Я подтверждаю встречу и стараюсь не слишком радоваться.

Я прихожу раньше Джона. Странное ощущение: я не привык встречаться с Джоном в ресторанах, потому что обычно мы приходим вместе. Ситуация до смешного напоминает свидание, и я надеюсь, что это не оттолкнет Ватсона. Переставляю приборы, сворачиваю и разворачиваю салфетку, придвигаю ближе стакан с водой, меню и все, до чего могу дотянуться в ожидании Джона. Успеваю прочитать частную жизнь и сексуальные предпочтения пяти посетителей ресторана к тому моменту, как он, наконец-то, появляется, но забываю напрочь обо всем, стоит мне увидеть знакомую покрытую песочного цвета волосами голову. Я роняю нож на пол от волнения и решаю не поднимать. (Бога ради. Возьми себя в руки.) Мой пульс бьется в ушах, когда Джон замечает меня и подходит к столику. Он отодвигает стул и усаживается напротив.

-Привет, - по-прежнему натянуто здоровается он.

-Джон, - я с трудом шевелю языком.

Он берет меню и напряженно сдвигает брови:

-Прости, что опоздал. На дорогах страшные пробки.

-Конечно, - отмахиваюсь я от извинений, но он не смотрит на меня.

Чувствую себя обиженным и беру собственное меню, чтобы чем-то занять руки, хотя и решил, что закажу, сразу же, как Джон сообщил название ресторана.

Он прочищает горло и опускает меню.

-Ладно, - говорит он. Очевидно, выбрал. – Что там насчет Мориарти?

Он понижает голос, чтобы другие посетители не слышали. Обычно в таких случаях я наклоняюсь ближе к нему, чтобы нас не подслушали, но сейчас инстинкты вопят, предостерегая меня от движений в сторону Джона.

-Ничего, - отвечаю. – Люди Майкрофта не смогли обнаружить электронный след преступников, и у меня кончились идеи. Я все еще уверен, что он сам установит контакт, - я думаю о видео, которое Мориарти мне прислал (практически уверен, что оно от него), и спорю с собой о том, рассказать ли о нем Джону или не надо.

Он кивает и отводит взгляд:

- Ну, это похоже на Мориарти. Он всегда предпочитал дергать за ниточки, показывая, кто хозяин положения.

-Ну да, наверное, когда ты всемирноизвестный преступный гений, приходится следить за такими вещами, - пытаюсь пошутить.

Но Джон не поддерживает попытку и решительно отказывается на меня смотреть. Это ужасно. (Хочется встать и уйти, заползти под какой-нибудь камень и избавить Джона от своего существования. Сколько это еще будет продолжаться? Следует ли мне что-нибудь сказать? А есть ли что-то, что я могу сказать?)

Подходит официантка и нарушает ужасное молчание, принимая заказ. Я знал, что выберет Джон, и не ошибся. Мог бы и сам за него заказать, но мне известно, что он терпеть не может, когда я так поступаю. Я делаю свой заказ и протягиваю официантке свое меню. Она уходит, и молчание возобновляется.

- Я ходил в бассейн, - немного резко сообщаю я.

Теперь он поднимает на меня взгляд:

-Да? И как?

-Да ничего. Там было пусто, разумеется, - я замолкаю, вспоминаю о том, как не по себе мне было в том месте. – Вернуться туда было…странно.

Морщина между бровями Джона становится глубже, и он опускает взгляд на скатерть, как будто изучая ее рисунок, а затем произносит:

-Навевает плохие воспоминания, - слова звучат непонятно: это не вопрос, но и не утверждение.

-Можно и так сказать.

Он хмурится еще сильнее:

-Он всегда знал, на какую твою мозоль надавить, - и опять, в голосе не слышится вопрос.

-Наверное, ты прав, - я гадаю, специально ли Джон намекает на тот факт, что он стал мишенью из-за моих чувств к нему. Да и Магнуссен говорил то же самое. Что дружба со мной опасна для его здоровья. (Прости, Джон. Ничего не могу поделать.)_

Если Джон знает или догадывается, о чем я думаю, на его лице ничего не отражается. Приносят еду, и мы можем занять рот чем-то, кроме неудобного разговора. А когда-то разговаривать с Джоном было так легко. Еще одна его черта, которая делала его особенным. (Вот только сейчас я испытываю огромное желание высказать ему кое-что. Просто сказать: «Ты понимаешь, что Мориарти похитил тебя, потому что догадался, что у меня все-таки есть сердце? Он сам так сказал. Ты же там был. Ты понял, что означали те слова? Я не понял, но ведь ты лучше меня разбираешься в сантиментах. Прощение тебе дается с трудом, но ты понимаешь в любви. Это не моя сфера, как я тебе и говорил в наш первый совместный ужин. Зато она твоя, и поэтому ты знаешь. Знаешь, что я чувствую, и что это значит». Ничего подобного я не произношу, естественно, ведь он мне запретил. Но слон по-прежнему здесь, в комнате.)**

Он заводит разговор об одном из своих пациентов, пока мы едим, и я вежливо отвечаю, когда требуется, и нам обоим плевать на этого пациента. Наши тарелки пустеют, и я, промокнув уголок рта салфеткой, слегка наклоняюсь вперед.

-У меня вопрос.

Взгляд Джона немедленно становится настороженным, и он не наклоняется ко мне.

-Какой?

-Ты сказал, что думаешь, что Мери как-то во всем этом замешана. Или что она могла работать на Мориарти.

-Да. А что? Почему ты спрашиваешь? Ты что-то выяснил?

-Нет, - торопливо заверяю я. – Но я часто думал, кто мог так быстро убрать все улики на крыше Бартса? Поменять тела, приклеить маску и так далее. Один человек не смог бы все провернуть, но скольким людям Джим смог бы доверить настолько важную информацию – о том, что он выжил?

Джон сжимает губы.

-И хорошо бы, если бы этот человек имел медицинское образование, - он подхватывает мою мысль.

Я смотрю на него с извиняющимся видом и соглашаюсь:

-Ага. Но это еще ничего не значит. Вряд ли наличие диплома медсестры можно счесть солидным доказательством.

Но Джон притих и все еще молчит, о чем-то раздумывая. Затем он смотрит на меня исподлобья:

-А что можно? – спрашивает жестко, резко.

Я выпрямляюсь:

-Джон… Я не намекаю, что она во всем этом участвовала. Ты сам предположил подобное.

-Знаю, - коротко откликается он. – Так как нам узнать наверняка, была ли она замешана тогда или сейчас?

-Ты в самом деле полагаешь, она имеет какое-то отношение к Мориарти? – я избегаю ответа на его вопрос. – Она давала повод считать, что не оставила ту жизнь?

-Да, - резко указывает Джон. – Она стреляла в тебя, - он берет стакан с водой и, опрокинув его, ставит на стол громче, чем требуется. – И, очевидно, ей не кажется, что она могла бы поискать другой выход, прежде чем сразу пытаться убить моего лучшего друга. Она не понимает, почему я так воспринял ее ложь. Сомневается в каждом моем шаге и считает, что я что-то от нее скрываю. Плюс к этому куча других причин. Например, если она покончила с прошлым, то зачем до сих пор хранит свой пистолет? Да и вообще, многое в ее поведении не сходится с ее же словами.

-Я думал, ты ее простил? – нахмурившись, напоминаю я.

-Простил. Ну, или старался простить, - он снова отводит взгляд.

-А в чем она сомневается?

Линии вокруг губ Джона становятся жестче, и я мгновенно понимаю свою ошибку. (Хотел бы я забрать обратно свой вопрос.)

-Во многом, - отвечает Джон. Затем, кашлянув, напоминает: - Ты обещал рассказать, как доказать ее причастность.

Да, конечно. Я раздумываю пару мгновений, затем говорю:

-Ну, нам нужно найти что-то, что сможет связать ее со «смертью» Мориарти или укрывательством улик после нее.

-Например? Что мне искать в квартире?

-Ну, от перчаток она давно избавилась, - все еще размышляя, задумчиво говорю я. – Маску похоронили вместе с телом. А в принципе, можно было бы выяснить, где похоронен липовый Мориарти, и эксгумировать тело. Но все, что мы найдем, помимо маски – это доказательство того, что он жив, а мы и так знаем об этом. К тому же на маске, скорее всего, не будет отпечатков пальцев, поскольку человек, который зачищал крышу, естественно, носил перчатки. Можешь попробовать поискать клей. Вот он вполне мог сохраниться.

Джон согласно кивает:

-Попытаюсь.

-Джон, - теперь я просто обязан ему все рассказать. - Возможно, это плохая идея.

Вот теперь он смотрит прямо на меня:

-Почему это? – его голос почти враждебен. – Я хочу выяснить, зачем и для чего Мориарти вернулся, и если обыск поможет…

-Он мне кое-что прислал, - прерываю я. – Видео. Твоя квартира под наблюдением.

Его лицо угрожающе темнеет:

- Что? Видео? Какое видео? Почему ты мне не сказал?

Я оглядываюсь по сторонам и сердито шиплю:

-Говори тише. Видеоролик очень короткий, меньше десяти минут. Звука нет. Его прислали с безымянного аккаунта, и когда я попытался ответить, мой и-мэйл вернулся обратно, но я думаю, и без того ясно, кто его адресант. Кто еще мог нашпиговать твою квартиру камерами, а потом прислал это видео, чтобы дать мне понять, что за тобой следят?

Джон все еще смотрит прямо на меня, и его щеки полыхают злым румянцем.

-О чем это видео?

-Ты сидишь в кресле с ноутбуком на коленях. Тут входит Мери, и, кажется, что вы ссоритесь, и ты уходишь. Затем возвращаешься уже в куртке и снова уходишь. Это все, клянусь тебе, Джон, - нервно тараторю я. – Можешь сам посмотреть, если хочешь. Я тебе его перешлю. Ну, или ты приходи ко мне и посмотри на моем лэптопе, если не хочешь, чтобы оно оказалось в твоей почте, - где Мери сможет его просмотреть, мысленно заканчиваю фразу я.

-Почему он тебе это прислал? – Джон все еще выглядит озабочено.

-Не знаю. Я уже всю голову сломал, но так и не понял. Но, по крайней мере, могу сказать, где находится камера: она в северо-восточном углу гостиной. Поэтому, если соберешься поискать улики в квартире, сначала нужно ее отключить. И, может, поискать другие камеры.

Джон снова кивает:

-На видео указывалось время, когда оно было снято?

-Да, вчера вечером, но его можно легко подделать.

Джон упирает взгляд в стол:

-Да нет, все точно. Мы поругались вчера. Снова.

Я хочу спросить, из-за чего случилась ссора, но боюсь. Джон перехватывает мой взгляд и пронзает ненавидящим взглядом за вопрос, который я даже не задал. (Видимо, это безнадежно.)

-Я думаю, - изо всех сил стараюсь игнорировать его враждебность, - что улики лучше поискать мне. Сразу же, как избавимся от камеры.

-Почему ты? – даже это звучит зло. – Это моя квартира, черт возьми!

Ну, технически, квартира принадлежит Мери, но я тактично воздерживаюсь от напоминания об этом.

-Потому что, если за установкой камер и вправду стоит Мориарти, то пусть он лучше подумает, что это я все узнал о нем, а не ты, - спокойно объясняю я. – Не хочу, чтобы ты был в бо́льшей опасности, чем та, которой ты уже подвергся из-за дружбы со мной. Пусть сосредоточится на мне, а если в твоей квартире и впрямь есть улики, ты уже и без того слишком глубоко во все влез.

Джон проглатывает явный комок в глотке и кивает, принимая мое объяснение и соглашаясь:

-Ладно. Спасибо. Тогда я дам тебе знать, когда избавлюсь от камеры.

-Ладно, - я внимательно изучаю его напряженное, несчастное лицо. – Ты и в самом деле полагаешь, что Мери во всем этом участвовала?

Он сильнее сжимает губы:

-Ну, скажем так, - он нервно выводит вилкой странные рисунки на скатерти, - я знаю, что она что-то от меня утаивает. Правда, понятия не имею, что. А ты? – он вперивает в меня яростный взгляд.

Я испуганно вздрагиваю:

-Нет.

-Но ты бы сказал, если бы знал, ведь так? – настаивает он сердито. А затем горько усмехается: - С другой стороны, тебе не впервой скрывать от меня информацию о Мери.

Я скорбно застываю, услышав несправедливые слова. Конечно, я мог бы рассказать, что намеренно решил не следовать своей вопящей интуиции касательно Мери и поступил таким образом ради него, ради нашей с ним дружбы. Я стискиваю зубы.

-Я ничего не знал, - севшим от обиды, низким голосом заверяю я. – И ничего не знаю сейчас.

Он все еще зло смотрит на меня:

-Уверен?

-Да!

Джон какое-то время сверлит меня взглядом, затем громко выдыхает:

-Ясно. Или не ясно. Я уже ни черта не понимаю.

Он говорит неправду, но я снова оставляю свое мнение при себе и спорю с собой, чувствуя себя все более несчастным и неуверенным. К счастью, нас отвлекает вернувшаяся со счетом официантка. Я даю ей свою кредитку, и Джон не возражает, хотя по глазам видно, что он собирался. (Но я всегда расплачиваюсь по счету, когда мы где-нибудь ужинаем, и он уже давно бросил попытки меня переубедить. Надеюсь, он не начнет снова этот разговор.)

Выйдя из ресторана, я застегиваю пальто и поднимаю воротник, пока Джон голосует, чтобы остановить кэб. Когда тот подъезжает, он указывает на него подбородком:

-Это тебе. Я поеду на автобусе.

(Значит, он не едет на Бейкер-стрит.) Я чувствую огромное разочарование и стараюсь скрыть его, спросив вместо этого:

-Так мне прислать то видео?

Он мотает головой:

-Ни к чему: я знаю, о чем оно. Так что, не надо. И я вовсе не хочу, чтобы Мери увидела его, когда будет в следующий раз просматривать мою почту – есть у нее такая неприятная привычка.

-А, - только и выдавливаю я.

Джон перехватывает мой взгляд и, поняв, о чем я промолчал, бросает на меня раздраженный взгляд, и мне не понятно, на кого он злится больше – на меня или на Мери.

-Да. Не нужно ничего мне присылать. Как только найду камеру, напишу.

-Спасибо, - я благодарен даже за то, что он согласился поужинать со мной, каким бы неловким не вышло наше «свидание», но не уверен, что я смог правильно передать свою благодарность. Так что пробую еще раз: - И спасибо, что пришел поужинать.

Джон слабо улыбается, хоть и не смотрит мне в глаза:

-Ну, ты все еще мой лучший друг, - говорит он, оставляя не высказанным конец предложения. Даже если ты взял и практически убил нашу дружбу тем идиотским поцелуем, или Даже если ты все портишь своими гомосексуальными чувствами, или Даже если тот поцелуй разрушает мой брак, или в чем он там меня обвиняет.

Моя улыбка пропадает:

-Да, - это звучит как-то не очень, и я пробую еще раз: - Отлично, - но получается не намного лучше. Я бросаю попытки достойно ответить, открываю дверцу кэба и забираюсь на заднее сидение: - Бейкер-стрит, - командую я, захлопывая дверь. Когда машина трогается с места, я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на Джона, но он уже быстро шагает в противоположном направлении, глубоко засунув руки в карманы и не оглядываясь.
Примечания:
* Держи друзей близко, а врагов еще ближе.

** Слон в комнате – английская идиома. Означает прописную истину, известную всем, но о которой никто не говорит.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.