Вот вилка падает...

Жизнь как прыжок из поднебесья затяжной: Или в объятия друг другу, или — мимо. © Ю. Лорес*

      — Запомни, ты красива, ты умна, ты успешна.       — Я помню.       — Нет, ты должна не только помнить, ты должна в это верить.       — Я верю в это. Спасибо тебе, Юлиана, за все, за все.       — Не нужно меня благодарить. Ты сама захотела измениться. Я только чуть-чуть тебе помогла.       Помогла… Катюша прислонилась виском к иллюминатору и закрыла глаза. «Бог мой, какое счастье, что я ей тогда поверила, когда мы прилетели из Египта. Не поверила бы, не смогла бы украсть у Андрюши еще одну ночь», — думала Катенька под дикий рев взлетающего самолета авиакомпании «Air France».

***

      — Господин Жданов? Андрей Павлович? — акцент у Инесс был очень мил, как, впрочем, у всех иностранок, которых с детства обучали русскому языку.       — Мадемуазель Инесс? Да, это я. Вы просто безошибочно угадали. — Андрей поцеловал протянутую ему руку.       — Угадывать, это для глюпых барышнев, я же изучиля фотографии тех, к кому я ехаля работать, пусть даже всего и на одна презентация. Вы почему смеетесь? Я неправильно что-то сказаля, — она сделала ударение на последний слог и смягчила «а» практически до «я», как во французском, — вот и маман все время смеется над моим русским.       — Нет, ну, что вы? Вы очень мило все сказали, и почти правильно. А ваша матушка, стало быть, из России, раз поправляет ваш русский?       Андрей Павлович Жданов, седеющий импозантный мужчина средних лет, неизменный президент, Модного Дома «Зималетто» с улыбкой смотрел на Инесс и вспоминал, как Милко впервые заговорил, что именно она, мадемуазель Инесс Ребель ему нужна, как лицо его новой коллекции, что или Жданов ее заполучит, или он, великий кутюрье, отказывается выпускать коллекцию.         Инесс собиралась что-то сказать о своей маман, но вдруг взвизгнула совсем по-детски, захлопала в ладоши, выдернув руку из руки Андрея, и бросилась вперед.       — Жюли, — совершенно не стесняясь посторонних, кричала модель — о, моя дорогая Жюли!       Андрей увидел, как Инесс подбежала к Юлиане Виноградовой, идущей им навстречу, как та распахнула объятья и приняла в них эту, в сущности, девочку. Они затрещали между собой по-французски, да так, обнявшись и пошли в выходу, напрочь забыв о существовании Жданова. Почему-то его это очень задело, словно он шофер, встречающий свою госпожу в аэропорту, только для того, чтобы забрать у нее багаж и распахнуть дверцу машины, а не президент компании, которая щедро оплачивает работу Инесс. Да и Виноградова тоже хороша, даже кивка головы его не удостоила.       Да, со дня его свадьбы с Кирой, на которую она так и не пришла, Юлиана категорически отказывалась проводить презентации «Зималетто». Да, при случайных встречах с Андреем или Кирюшей, едва выдавливала из себя вежливо-дежурное: — «здравствуй». Да, она отказалась объяснить причину отчуждения и, он бы даже сказал, неприязни. Но чтобы вот так? Чтобы даже не кивнуть головой? Это было выше его понимания. Если Жданов так уж неприятен Юлиане, почему же она взяла на себя переговоры с Инесс? И ведь добилась-таки согласия мадемуазель Ребель, стать лицом новой коллекции «Зималетто»!       — Андрей, Инесс остановится у меня, — Юлиана бросила это через плечо, — можешь отказаться от номера в гостинице. Мы слишком давно не виделись. Рas vrai, ma petite fille?       — Oui, que ce est vrai, ma chère Julie! Спасибо, что встретили меня, мсье президент. Аu revoir!       — До свидания, Инесс, мы ждем вас завтра в «Зималетто». Юлиана, ты сама привезешь мадемуазель?       — Конечно! Здесь, в России, я ее представитель. Инесс еще не может сама подписывать договора. Ее родители делегировали это право мне, — и, не прощаясь и не взглянув больше даже в сторону Андрея, Юлиана увела девушку.

***

      Кира с Инесс не понравились друг другу сразу, буквально с первого взгляда между ними словно черная кошка пробежала. Нет, они не ссорились и не цепляли друг друга, но Инесс сразу переставала понимать русский, если Жданова у нее что-то спрашивала, а Кирюша зеленела всякий раз, когда эта сопливая аристократка с видом королевы вещала ей что-либо по-французски. Однако, переходить границы дозволенного, мадам КирА, как называла ее Инесс, не собиралась, выяснив, что девочка, действительно, аристократка, и что она единственная дочь Мишеля и Катрин Ребель. А уж кто такие Ребель, Кира знала, и примерное их состояние Кира знала, и что их наследник Глеб Жданов скоро вступит в возраст, когда пора будет подумать о хорошей партии для мальчика, Кира тоже прекрасно знала.       Правда все ее знания не помешали ей устроить Андрею небольшой профилактический скандал, но это, исключительно, для того, чтобы супруг не забывал — она всегда будет приглядывать за ним.       — Так вот почему ты ворочался всю ночь? Что, запала в душу эта пигалица? Одумайся, Жданов, да она тебе в дочери годится. Все мнишь себя ходоком? А сам давно вышел в тираж… Ты уже давно вышел в тираж, Андрюша, и даже на меня у тебя сил не хватает. Инесс скорее подходит нашему Глебушке, чем тебе.       — Глебушке? Ну, что ты, милая, девочка слишком хороша, чтобы я позволил Глебу жениться на ней и зачахнуть, получив в свекрови такую пилу, как ты. А насчет тиража… можешь не сомневаться, дорогая, у меня не хватает сил только на тебя. Другие не жалуются. Если бы ты могла себе представить, как ты мне надоела. А знаешь, что во всем этом самое страшное?       — И что же?       — Я даже не могу спросить Бога за какие грехи он дал мне тебя в жены. Потому что знаю за какие.       — Что, Жданов, снова своего крокодила вспомнил? — Кира знала, что после этих слов ей всегда удавалось раскрутить мужа на скандал, даже если он до этой фразы держал себя в руках, то после нее начинал заводиться и орать.       Но в этот раз, почему-то все случилось иначе. Жданов не закричал, не завелся и не дал жене шанса даже подумать, что она хоть как-то задела его словом «крокодил». Он усмехнулся, оглядел Киру с головы до ног, обидно оглядел, как вещь из second hand.       — Ты в зеркало давно смотрелась? Всего-то сорок три года, лучшие косметологи и стилисты в твоем распоряжении, а выглядишь так, что не только в койку затащить, прикоснуться не хочется.       Кира заплакала, и ему стало стыдно. Не жалко ее, он ударил в ответ её же оружием, но мучительно стыдно. Нашел с кем воевать, со своей больной на всю голову женой.       — Кирюша, прости. Просто не трогай Катю. Пожалуйста.       — Андрюша, ты ее все никак не можешь забыть? — Кира иногда умела быть человечной и доброй. Жаль, что только иногда, и только на короткий отрезок времени.       — Давай не будем на эту тему, ладно? Пойдем лучше посмотрим репетицию.       — Что невтерпеж снова увидеть предполагаемую новую жертву? Смотри, Жданов, она несовершеннолетняя, и ее отец сможет устроить тебе веселую жизнь.       — Что за хрень ты несешь, Кирочка? Самой не противно?       — Противно, Жданов, еще как противно. Противно до тошноты смотреть, как ты волочишься за всеми возможными юбками.       — Ну и ладно, тогда не смотри, поезжай домой, а я пошел на репетицию.

***

      Андрей и правда не мог забыть Катю. Даже если бы очень хотел, не смог бы… тем более сейчас, когда приближалось двадцать первое января — день, когда Катюша прочла инструкцию…       Несколько лет спустя Андрей осознал, что он умер именно в тот день, двадцать первого января две тысячи шестого года, в тот самый день и миг, когда убил женщину, дороже которой у него никого в жизни не было и уже не будет. Было, правда, одно маленькое приключение в том же году, когда ему вдруг показалось, что это она, Катенька, вернулась и сейчас лежит в его объятиях, но это была не она, и даже лица своей мимолетной, непонятно откуда взявшейся страсти, он не запомнил. Помнил только, что она была очень красива, и что это было в первый и в последний раз, когда ему после Катеньки было по-настоящему хорошо.       … Он что-то ел и упала вилка, он еще не успел ее поднять, как в двери постучали, не позвонили, а именно постучали. Сердце сжалось в комок и рухнуло куда-то вниз. «Катя! Нашлась», — почему-то подумал он и бросился открывать двери. Но это была не Катя…       На лестничной площадке стояла очень красивая, незнакомая женщина. На Катюшу она совсем не походила, вот разве что глаза были чем-то похожи. Но у его любви был всегда теплый, мягкий, чуть испуганный взгляд, взгляд очень неуверенного в себе человека, а незнакомка смотрела ему прямо в глаза холодно и неприступно.       — Вам кого?       — Вас.       — Меня?       — Ну, вы же Жданов Андрей Павлович, — она не спрашивала, она утверждала.       — Да, но…       — Значит мне нужны именно вы, — женщина и не думала ждать разрешения, просто прошла в его квартиру, села в кресло у камина и достала пачку сигарет «GLAMОUR», — вы позволите мне закурить?       Если до этой секунды она ему чем-то и напоминала Катюшу, то сейчас ему стало даже неприятно, что он мог в ней увидеть хотя бы проблески облика своей нежной девочки, осуждающей курящих женщин.       — Курите на здоровье, только объясните, пожалуйста, кто вы и что вам от меня нужно?       — Неважно кто я, важно, что я здесь по просьбе Екатерины Пушкаревой. Она просила вас не искать ее, не беспокоить больше ее родителей и друзей. Она уехала из Москвы и возвращаться не собирается. Но она обещала раз в год давать о себе знать, чтобы вы не смогли ее забыть, чтобы всегда помнили о своей подлости, — женщина заметила, как Андрей переменился в лице и поспешно добавила, — простите, это не мои слова. Я всего лишь передаю вам ее слова.       — Пожалуйста, скажите мне, где Катя? Умоляю вас, скажите!       — Я дала слово молчать, и я его сдержу.       Она не говорила, что не знает, где Катя, она всего лишь сказала, что не скажет ему об этом. И Андрею пришло в голову, что если он сейчас подпоит эту незнакомку, если начнет за ней ухаживать, то, возможно, ему и удастся выведать о Катеньке хоть что-нибудь.       Но случилось то, что случилось… Она не пила, пил он… Она молчала, говорил он… Она была мягка и податлива в его руках и ему с ней было, по-настоящему, хорошо. А когда он проснулся, ее уже не было…       Она не обманула, каждый год двадцать первого января он получал от Кати весточку — конверт. Всегда без штампа, всегда с теми же тремя листочками исписанными от руки…       Как часто он потом вспоминал Лореса с его «Фантазией о падающей вилке»…

Вот вилка падает, мол, женщина придет. Я улыбаюсь, оттого что не поверил. В природе должен наступить переворот, Чтоб эта женщина коснулась этой двери, Рукой дрожащей дотянулась до звонка И не нажала, а ударила два раза, Сразила взглядом, словно холодом клинка, А следом бросила бессмысленную фразу… Но вилка падает, а не наоборот… Я нагибаюсь к ней, и сам себя ругаю, И улыбаюсь: разве женщина придет? А если даже и придет, увы — другая.