Вот вилка падает...

      — Маргарита Рудольфовна, это все его пьянки, гулянки и бабы. Вот сердце-то и не выдержало.       — Кирюша, я надеюсь, что ты с ним не будешь это сейчас обсуждать? И скандалить тоже не будешь. Договорились? Давай, детка не здесь и не сейчас.       — Правильно, я у вас всегда и во всем виновата. Скажите еще, что это я его довела.       — Кира, не начинай, — Марго видела, что невестка уже садится на своего любимого конька и оттуда ее будет стащить очень сложно. Всегда так было…       Она сама виновата, своими руками разрушила сыну жизнь. Знала ведь, что Андрей любит эту свою Пушкареву, все знала и все сделала, чтобы он, не дай Бог, с нею не встретился, когда она из Египта вернулась, да когда документы на передачу «НикаМоды» на имя Павлуши подписывала. Как же ее звали-то, девочку эту? Пушкарева… Пушкарева… Катя, кажется. Да…       Марго тогда пошла на подлость, даже не на подлость, такое натворила, что всю жизнь боялась, как бы сын об этом не узнал… Если когда-нибудь узнает, то сына она потеряет, это точно. Не простит он ее. Ни за что не простит.       А уж как потом с Кирой план разрабатывала, чтобы удалось затащить Андрюшу в койку к Кирюше, да как претворяли они этот план в жизнь, так и вообще противно вспоминать. И для чего? Для чего все это было? Чтобы сейчас не знать, как утихомирить невестку и не дать ей загнать сына в гроб в расцвете сил?       — Ба, тебя папа зовет, — Глеб высунул голову из палаты Андрея.       — Иду, Глебушка, иду, — Марго повернула голову к внуку.       — Я с вами, — тут же встрепенулась Кира.       — Ма, папа просил чтобы я позвал только бабушку. Давай мы с тобой тут подождем, а потом зайдем.       — Конечно, видеть меня твой отец не жаждет, я понимаю, — голос Киры становился все тоньше, все выше, все громче, — зачем кобелю видеть…       — Не смей! Не смей при сыне. Засуну в психушку, не выберешься, — так, чтобы не услышал Глеб, прошипела Маргарита.       А вот это уже было серьезно. Кира прекрасно знала, что Марго слов на ветер не бросает, прекрасно знала ее возможности, и прекрасно знала, что свекровь давным-давно терпеть ее не может, еще с того показа. Но чтобы так? Чтобы угрожать психушкой? А что и не поможет никто выкарабкаться. Кристина уже восемь лет, как живет в каком-то монастыре и ее совершенно не интересуют дела мирские, Сашка давным-давно с женой в Штатах. Она здесь одна в окружении врагов. И в психушку запихнут, если захотят, и с сыном видеться не дадут.       Значит, пора было менять тактику, что она с успехом и сделала.       — Извините, Маргарита Рудольфовна. Просто я очень волнуюсь за Андрея, вот и сорвалась.       — Ничего, девочка, бывает. Ты просто волнуйся молча и все будет хорошо.

***

      Катрин позвонила дочери ближе к вечеру. Вообще-то Инесс должна была позвонить сама, она прекрасно знала, что мать волнуется и до сих пор ни разу не игнорировала этот факт. Из любого уголка мира ровно в шесть часов вечера, когда Катрин забиралась с ногами в свое любимое кресло раздавался звонок и мама с дочкой обменивались новостями, советовались друг с другом, беседовали. Затем такой же звонок раздавался в кабинете у Мишеля и дочь беседовала уже с отцом. Во всех контрактах Инесс отдельным пунктом стояло, что время с шести до семи вечера — это личное время ма­дему­азель Ре­бель, и оно неприкосновенно.       Сегодня впервые девочка пропустила не только разговор с мамой, но и папу проигнорировала, а это было уже совсем тревожно. Катрин дозвонилась до дочери только около девяти часов вечера. Говорили они на французском, что и вовсе выходило за все рамки допустимого, потому, что мадам Ребель всегда разговаривала с дочерью только по-русски. Лишь последние фразы мать и дочь сказали по-русски.       — Инесс, я перезвоню Юлиане, как только возьму билет. А ты, девочка, подумай над моим предложением.       — Нет, маман, нет! Я подписаля контракт и я его сделяю.       — Выполню, Инесс, выполню. Не сделаю контракт, а выполню.       — О, маман, опять твои поправления. Мсье Андрэ ховорит, шьто мой рюсский хороший.       — Меньше слушай мсье Андрэ, доченька. Целую тебя.       Инесс закружилась по комнате.       — Жюли! маман прыедет, маман прыедет! Мы будем фтроем гулять по Москве! Жюли! Маман мне покашет, где она жиля, где училясь. О, Жюли! Я так рада. — Инесс резко остановилась, — а маман снает мсье Андрэ?       — С чего ты взяла, солнышко? Нет, они не знакомы, — Юлиана опустила глаза, сделав вид, что очень увлечена книжкой.       — Жюли, посмотры на меня. Ну пожалюста. Скаши, где я ошиблясь? Маман говорыт по-французски, это со мной! Маман началя гофорыть по-французски, когда узналя, что мсье Андрэ ф хоспитале. Маман не хотеля ехать в Москву, но она сразу захотеля, как узналя, что он саболел. Но больше фсего маман испугалясь, когда услышаля, как мсье Андрэ сталя плеха, когда приехаля его маман. Я слышаля, что она не волновалалясь, она испугалясь, голёс такой быль. Жюли, хде я ошиблясь?       — Инесс, ты просто Эркюль Пуаро, какой-то. Во всем ты ошиблась. Мы с Катюшей давно планировали сделать тебе сюрприз. Потому мама и не возражала против твоего контракта в Москве, что планировала сама приехать и показать тебе город. Ты же знаешь, как мама занята, разве смогла бы она найти время для поездки, если бы не планировала ее заранее?       — Да, но сдесь не так шьто-то. Я, как сказаль бы папА, попом это снаю.       — Попом! Ну насмешила! Не попом знаю, а попой чую. Поняла? Чудовище ты мое любимое.       — Поняля! Я тоше тебя люблю.

***

      — Мама, я должен понять что происходит. Не могут двое людей не связанные друг с другом кровно вот так быть похожи друг на друга. Ты это понимаешь?       — Да, сыночка, она ведь не только внешне похожа на меня в молодости как две капли воды. Она и манерой говорить похожа, и голос похож, и еще что-то неуловимое. Знаешь, в какой-то момент я вдруг осознала, что это моя внучка.       — Мама, а у меня точно нет братьев-сестер?       — Андрюша, ты же в кардиологии лежишь, а не в дурке. Может и есть, откуда я знаю. Я только надеяться могу, что папа твой мне не изменял. Но даже если есть — как ребенок ребенка твоего отца мог бы на меня похож быть?       — А у тебя… — осторожно спросил Андрей.       — У меня? — Марго захохотала. — Ну, разве что я девять месяцев и роды под наркозом провела, поэтому и не зафиксировала память такого важного события в моей жизни. Нет, сына, это твои делишки, не мои. Слушай, а может эта девочка дочь твоей Пушкаревой? У вас ведь с ней что-то было. — Маргарита выпалила эту фразу не задумываясь, и похолодела. Если Катя была беременна, когда Марго устроила то, что устроила, то сына она потеряет. Как пить дать потеряет.       — Ма, я прошу тебя, ты посмотри в контракте ее точную дату рождения. И вот еще что, Юлиана знает Инесс, знает давно. Я даже думаю, что Юля знает все и об Инесс, иначе с чего она взялась помочь устроить нам этот контракт. Может стоит с ней поговорить?       — Поговори, если сможешь. Со мной она разговаривать отказывается. С той самой твоей истории с Пушкаревой.       Марго знала, почему Виноградова отказывается не только говорить, но и здоровается-то с трудом, но уж точно не собиралась сообщать об этом Андрею. Сейчас ей очень важно было одно — своими глазами убедиться, что ма­дему­азель Ре­бель никак не может быть дочерью той самой Кати, что она своими руками не выгнала из жизни сына и из Москвы вообще, свою внучку.       — Андрюша, а ты помнишь, когда у вас… было… ну, в последний раз.       — Двадцатого января две тысячи шестого года.       — Надо же, сразу и дату сказал. Надо же… Все, Андрюшенька, я поехала в «Зималетто», посмотрю контракт твоей Инесс. И сразу тебе позвоню. Да, там Кира ждет, примешь?       — А куда деваться, — обреченно вздохнул Жданов, — только попроси ее не скандалить. Ну, хотя бы при Глебе.       — Хорошо, сыночка, я пошла. — Маргарита Рудольфовна вышла из палаты Андрея. — Кирюша, он тебя ждет. Только, пожалуйста, прошу тебя, умоляю, не скандаль.       Кира и правда вошла в палату очень спокойной и тихой, но Марго, на всякий случай все же попросила врача, чтобы при первом же крике из палаты, Кирюшу выпроводили. Не зря, как выяснилось, попросила, уже через десять минут мадам Жданову выпроводили из палаты… Тихо и мирно начавшийся визит закончился приступом стенокардии для Андрея, благо врачи были рядом.       А для Кирюши этот визит закончился и вовсе паршиво, и удар нанес сын.       — Мама, я очень люблю и тебя, и папу, но я хочу, чтобы вы развелись. Иначе ты закончишь свою жизнь в сумасшедшем доме, а папы просто не станет. Невозможно жить в таком аду.