Вот вилка падает...

      — Андрюшенька, ты как себя чувствуешь?       — Нормально, мама. Ты посмотрела контракт? Что там?       — Инесс родилась двадцатого января две тысячи седьмого года. — голос Марго был спокойным и деловым. — Так что давай, сын, вспоминай с кем ты кувыркался в конце апреля две тысячи шестого.       — Ни с кем.       — А май—июнь? Может недоношенная?       — Ни с кем, мама.       — Сынок! Ты меня пугаешь! Три месяца без женщины? Да еще в те годы, когда ты был совсем молодым? Эдак и до простатита не долго.       — Не три месяца, мама, намного больше.       — Ужас! Но хорошо уже то, что Инесс никакая не дочка тебе. Эту тему можно закрывать.       Марго положила трубку и вздохнула с облегчением. Значит можно успокоиться. Да, она совершила подлость, но по крайней мере не по отношению к беременной женщине и не по отношению к своей внучке. И можно поставить на этом точку.       Точка, почему-то, не ставилась, перед глазами стояло лицо девочки, в ушах звенел ее голос…       Андрей позвонил часа через полтора.       — Мама!       — Андрей? Что случилось? Тебе плохо?       — Да нет, мама. Знаешь, я вспомнил, что как раз в середине апреля у меня была случайная связь. Мимолетная, одноразовая, так сказать.       — Сынок, а тебе никто не говорил, что при одноразовых связях нормальные люди используют одноразовые презервативы?       — Ма, ну, прекрати издеваться. Смотри, какая деваха получилась, любо-дорого!       — Да погоди ты, вначале нужно все узнать наверняка, а уж потом признавать или не признавать девочку. Кто ее мать?       — Не знаю.       — Как это? Ты хоть имя-то ее помнишь?       — Я его и не знал.       — Ну, правильно! Разве половая связь — это повод для знакомства? Если Инесс твоя дочь, то имя твоей партнерши Катрин Мишель Ре­бель.       — Мама, она не была француженкой, говорила совершенно без акцента. Это я помню точно.       — Значит она француженка по мужу, так тоже бывает. А ты хоть помнишь, как она выглядела?       — Нет, Помню только, что очень красивая.       — Ладно, Андрюша, отдыхай, завтра подумаем, что делать.

***

      Они стояли тесно прижавшись друг к другу. Казалось бы, ну что такого — жена летит в Москву всего-то на неделю-полторы, но даже если и задержится, то двадцатого января они в любом случае встретятся.       Так было всегда, это было их семейной традицией… Где бы ни были эти трое, в какую бы точку мира не забросила их судьба, но двадцатого января, седьмого августа и двадцать седьмого декабря они обязательно были вместе. И совершенно неважно, как они праздновали свои дни рождения (вон в прошлом году на день рождения Мишеля, у них просто была конная прогулка в окрестностях Лиона, а затем тихий пикничок), главное, что они были в кругу своей семьи.       — Ты прощаешься со мной так, словно мы расстаемся. Мишель, если ты решил, что я просто нашла повод, чтобы увидеть его, то…       — То и это я могу понять, Кати. Я не решил, я это знаю, ma petite fille, и мне кажется, что ты права. Нельзя всю жизнь мучиться вопросами. Когда-то нужно на них получить ответ.       — Ты, правда, считаешь, что нам нужно поговорить и выяснить отношения?       — Кати! Я говорил тебе это еще тогда. Нельзя жить так, как ты живешь. Любить и ненавидеть одновременно. Ты всю свою жизнь несвободна. Так поговорите уже, выясните все и… — дальше Мишелю было очень трудно говорить, но он справился, — и ты, либо уйдешь к нему, либо вернешься ко мне, но уже моей, свободной от него.       — Что значит, уйдешь к нему? Я не собираюсь ни к кому уходить, mon cher! И не надо меня прогонять, я все равно не уйду, понял? — а сама подумала: — «Даже если бы и захотела… У него жена и сын. И я ему не нужна, никогда не была нужна…».       — Катрин! — Мишель очень редко называл ее так, значит хотел сказать, что-то очень важное. — Знаешь, почему я был категорически против нашего венчания? Я люблю тебя, моя маленькая. Очень люблю, всегда любил. И я не хотел, чтобы ты была связана со мной клятвой, данной у алтаря. Если ты вернешься ко мне свободной и стопроцентно моей, мы сразу же обвенчаемся. А до тех пор, пока вы не поговорили, я не позволяю тебе давать мне никаких обещаний и клятв.       — Мишель, ты самый лучший!       — Я знаю. Пока, ma petite fille, — он еще долго махал рукой ей вслед и, когда она скрылась из вида, прибавил, — adieu…       Катерина летела в Москву впервые с двадцать четвертого апреля две тысячи шестого года. Нет, она давным-давно не боялась угроз Маргариты Рудольфовны, она перестала бояться их еще тогда, когда родители переехали жить во Францию, а Николай улетел в США, так удачно женившись по-любви… к красивой жизни. Она не была в Москве потому, что боялась себя. Боялась, что если увидит того, кто кричал отцу, что она украла у него фирму; того, кто не узнал ее; того, кто струсил сказать ей в глаза, что если она не исчезнет из его жизни, то сядет и она, и Коля, и папа; того, кто посчитал ее проституткой и передал ей двести долларов за две ночи, и вместо того, чтобы разрядить в него обойму, поймет, что все еще его любит, то никогда уже она не сможет считать себя человеком.       Катюша, открыла сумочку, достала кошелек. Вот они, те самые двести долларов, которые Маргарита Рудольфовна передала папе со словами: — Передайте своей дочери, она их заработала. — Спасибо, что хоть не рассказала отцу, каким местом Катя заработала эти деньги. Зато ей потом сказала по телефону:       — Андрей просил передать тебе эти деньги. Сказал, что ты их заработала. Правда не сказал как, но я подозреваю как. Да, Пушкарева, вот уж никак не ожидала от тебя, думала, что ты подороже будешь.       «Прав, Мишель, прав! — думала Катюша, — пора расставить все точки над «i», пора, наконец, высказать ему все и освободиться. Пора собирать камни...»