Вот вилка падает...

      Кто-то тронул Катюшу за плечо и она подняла голову.       — Юлька! Родная моя, прости! Я все-все поняла, в одну секунду все поняла. Прости меня, Юленька. Спасибо, что ты пришла.       — Ну, все, Катенька, все. Мы потом поговорим, когда все будет позади. Я не могла оставить тебя одну, скоро сюда сползутся все змеи и одна ты этого не выдержишь. Как он?       Ответить у Кати не получилось. Несколько раз начинала говорить, но перед глазами возникал образ Андрея закрывающего глаза и горло сводило спазмом. Ей казалось, что если она выдавит из себя хоть одно слово о том, как ему плохо, то он уже никогда не поправится.       — Не могу, Юленька. Не получается говорить о нем. Инесс с тобой?       — Да. Она пошла в туалет. Ты что, решила рассказать ей обо всем?       — Я думаю… мне кажется, что Инесс должна познакомиться с отцом.       — С отцом? Нет, Катька, тебя ничто не исправит. Это не отец, а производитель. А отец Инесс — Мишель. Он ее вырастил, вспомни свои роды и три месяца за ними. И все годы за ними. Родной отец столько для ребенка не сделает, сколько Мишель сделал для девочки.       — Я поговорила с Мишелем, он тоже считает, что пришло время все ей рассказать.       — Кто бы сомневался! Вы же мазохисты знатные, что ты, что он. Вас же хлебом кормить не надо, вам только дали бы пострадать и вы сыты.       — Non, non, non! Ce nʼest pas vrai! Ce nʼest pas vrai! *       Ни Катя, ни Юлиана не заметили, когда Инесс подошла к ним, иначе девочка узнала бы правду своего рождения несколько иначе. Но случилось то, что случилось… и девочка снова остекленела. Смотрела на мир расфокусировано и не могла пошевелиться.       — Инесс, солнышко, девочка моя, все хорошо, слышишь? Все хорошо, все живы и никто не ранен, — Катюша гладила дочь по спине, знала, что она все слышит, только пошевелиться не может, знала, что это сейчас пройдет и готовилась к разговору с дочерью.       Наконец, девочка начала приходить в себя, шевельнулась, встряхнула головой, повернулась лицом к матери, которая была почти на голову ее ниже.       — Я хочу снать правда! Говоры!       — Инесс! — Юлиана не могла допустить, чтобы Катю сейчас еще и допрашивали. — Ты взяла неверный тон, девочка.       — Поняля, верный тон — это когда врать! Всю шизнь фрать! Так, Жюли? — как всегда, когда Инесс волновалась, ее русский становился на порядок хуже.       — Сядь, солнышко, я сейчас все тебе расскажу.       — Хорошё, я слюшаю тебя, говоры! — одним движением руки девочка подколола свои непокорные, густые волосы на затылке и села на диван.       — Инесс, еще до того, как я встретилась с Мишелем, я очень любила твоего папу…       Мадемуазель Ребель встала, выпрямила спину, гордо вздернула голову и посмотрела на мать сверху вниз.       — Мой папА, Мишель Ребель! Друхого мне не нушьно. Если вы, маман, это не хочете ушитывать, то посфольте мне расорвать контрахт и уехать домой, к папА.       «Боже мой, — подумала Юлиана, — как же она сейчас похожа на эту стерву! Просто невероятно!»       «Эта стерва» не заставила себя долго ждать, она уже входила в холл перед палатой Андрея. Рядом с ней с виноватым видом шел высокий, красивый мальчик, как две капли воды похожий на Андрея. «Как же они похожи», — непонятно о ком подумала Катя, то ли о Инесс и Марго, то ли об Андрее и Глебе… Мальчик задержал пристальный взгляд на Инесс, он не был наповал сражен ее красотой, он уже видел такую красоту в старом, семейном фотоальбоме, он был поражен, что его мечта сбылась! Потому что Глеб мгновенно понял — это его старшая сестра. Он всегда так мечтал о брате или сестре, но чтобы непременно старших, всегда понимал, что уж этой-то мечте никогда не удастся осуществиться, что сейчас начал верить в чудеса.       Боже мой, как смешно! Он, даже будучи совсем маленьким, никогда не верил в чудеса, а сейчас поверил. Ведь нашел же папа свою Катеньку, разве это не чудо? А у него есть старшая сестра — это вообще чудо из чудес! А раз чудеса случаются, то и с папой все обойдется, он, обязательно, поправится. Он, обязательно, будет жить!       — Глеб, вот мобильный твоего отца. Очень прошу тебя, держи его при себе, я буду звонить узнавать о состоянии папы. Хорошо?       — Вы Катенька? — Катя кивнула. — Не уходите, пожалуйста, не уходите. Папа не переживет, если потеряет вас еще раз. Простите, что я приехал с бабушкой, но я никак не…       — Это неважно, Глеб, это уже не важно. Береги папу. — Она поцеловала мальчика в щеку. Подошла к Марго, заглянула ей в глаза, усмехнулась. Затем открыла сумочку, вынула кошелек, достала из него двести долларов. — Вы не дали мне возможности швырнуть вам их в лицо, с превеликим удовольствием делаю это сейчас. Катя швырнула деньги, с тех самых пор лежащие в одном и том же пластиковом пакетике, Маргарите. Повернулась к дочери. — Инесс, мы уходим! Бери крестную и ждите меня на улице, я сейчас.       — Инесс! Подожди, — Марго, едва увернувшаяся от «подарка», подошла к девочке.       — Je suis désolé, je ne comprends pas en russe.** — девочка холодно глянула в глаза старухе, она поняла, кто перед ней, и, взяв Жюли под руку, пошла к выходу из холла.       — Никогда не смейте больше подходить к Инесс, никогда не смейте больше с ней заговаривать. Я намерена рассказать ей все. Она не я! Она сотрет в порошок не только вас, она сотрет в порошок всех! Потому что в ней течет ваша дурная кровь, увы.       Катя пошла к выходу из холла, но в это время из реанимации вышел врач.       — Маргарита Рудольфовна, как хорошо, что вы приехали. Нам нужно согласие родственников на операцию.       Маргарита схватилась за сердце, Глеб подбежал к ней, помог сесть на стул мигом постаревшей на десяток лет бабушке.       — Что за операция? — спросила Катюша осипшим голосом.       — Ему необходима операция аорто-коронарного шунтирования, то есть операция, позволяющая восстановить кровоток в артериях сердца путём обхода места сужения коронарного сосуда с помощью шунтов. Или если говорить еще проще, то Жданову предстоит имплантация двух кровеносных сосудов. Все понятно?       — Да, — сказал Глеб. — Я потом объясню им все подробно. Бабушка, немедленно подписывай разрешение на операцию.       Маргарита подписала протянутые ей бумаги и врач скрылся с ними за дверью.       — Шунт — это протез сосуда. Во время такой операции концы протеза вшивают в здоровую часть сосуда, один — выше области поражения, а другой — ниже. И кровь гоняется уже по такому протезу, — скороговоркой сказал Глеб. — Катенька, если вы сейчас уйдете, то это будет значить только одно, что отец всю жизнь любил бездушную женщину. И тогда… тогда мама права… А папа просто глуп. — мальчик заплакал. Горько, по-детски, вытирая слезы кулаком.       — Катенька? — вскрикнула Марго и побледнела. — Вы Катя? Катя Пушкарева?       — Я Катрин Мишель Ребель, и разговаривать с вами у меня нет никакого желания. Глеб, я не уйду. Никуда не уйду. Пожалуйста, верни сюда Инесс.       Мальчик едва заметно улыбнулся, сквозь слезы.       — А я могу ей сказать, что я ее младший брат?       — Я не думаю, что это будет хорошей рекомендацией для тебя. Может быть как-нибудь позже?       — Как же вы, взрослые, все запутали. Это просто ужас. Катенька, разрешите мне хотя бы попытаться распутать этот клубок.       — Глеб, — ей нравилось называть мальчика по имени, — у Инесс не самый легкий характер. Но, если ты ее не боишься, то пробуй на здоровье.       — Спасибо! — мальчик убежал.       Наступила тяжелая, гнетущая тишина, и первой ее не выдержала Марго...