Вот вилка падает...

      Наступила зловещая тишина, Кира медленно поднялась с дивана, выпрямила свою балетную спину. Поднялась и Марго. Они так и стояли зло и молча буравя друг друга глазами, Кира первая отвела взгляд.       — Это твоя последняя реплика при Глебе об Андрее, я тебя предупреждала, — сквозь зубы процедила Маргарита.       — Бабушка, мама, пожалуйста! Господи, стыдно-то как, — на Глеба жалко было смотреть, он переводил взгляд с матери на бабулю и никак не мог понять, папа за стеной, ему сейчас будут оперировать сердце, а они, две, казалось бы, самые близкие ему женщины, все никак не могут его поделить, все никак не могут простить друг друга и забыть старые обиды. Все никак не могут успокоиться. И только Катенька стоит с отрешенным видом, словно и не слышала оскорблений в свой адрес, словно и не видела, как бабушка ударила маму. Похоже только ее одну и волнует здоровье отца. — Катенька, пойдемте отсюда.       Зачем он только сказал последнюю фразу? Катя все равно помотала головой, и только плотнее прижалась к двери, словно могла таким образом помочь Андрею. А вот для Киры это прозвучало, как вторая пощечина, только на сей раз от сына.       — Катенька? Ты назвал эту дрянь Катенькой? У меня больше нет сына, он умер.       — Кира, одумайся, что ты говоришь?       — Она отняла у меня все, сперва жениха, потом мужа, теперь еще и сына, а «одуматься» должна я? Я правильно поняла?       — Кирочка, не вынуждай меня идти на крайние меры. Я прошу тебя, успокойся. Давай дождемся конца операции и поедем домой, мы потом обо всем поговорим и все обсудим.       — А зачем мне ждать конца операции? Чтобы Андрей здоровеньким козликом поскакал к этой девке? Да чтоб вы все сдохли. И ты, и сынок твой любимый.       В холл влетела невысокая, хрупкая девочка, подбежала к Глебу, взяла его за руку, потянула за собой в коридор.       — Глебушка, пойдем, мой хороший. Пойдем лучше помолимся, чтобы операция прошла успешно. Пойдем, Глебушка, нечего тебе здесь стоять. Пойдем. — Лиза все заглядывала в глаза мальчику.       Внутри у нее бурлило и кипело. С каким удовольствием она бы сейчас врезала этой гадине, мамаше его. Это же надо, пожелать смерти сыну и мужу. Вот гарпия! Но Инесс права, таким не рожу бить нужно, таких нужно убивать презрением. Поэтому Елизавета повернула голову в сторону Киры, смотрящей им вслед, смерила ее презрительным долгим взглядом и даже рот скривила, чтобы Кира Юрьевна уж точно поняла, как она ее презирает, и только затем вышла в коридор вслед за Глебом.       — Глеб, подожди, — Лиза вдруг стала очень взрослой и серьезной, — я хочу, чтобы ты это знал.       — Что, Лизок, что знал? — он говорил и с ней и не с ней, глаза прикрыл, видно хотел спрятать свою боль и стыд.             — Я люблю тебя, Глеб. Ты столько раз говорил мне, что любишь меня, столько раз спрашивал меня люблю ли я тебя… А я ни разу не говорила тебе этого. Я просто не знала, что такое любовь. Просто ты мне был дороже всех на свете, а любовь это, не любовь, откуда мне было знать. А сегодня я поняла, что такое любовь. Вначале, когда увидела, как ты целуешь Инесс, и потом, когда услышала слова твоей мамы. Я все поняла про любовь. Я люблю тебя, Глебушка.       Не открывая глаз Глеб притянул к себе девочку и нежно поцеловал ее в макушку, но ей этого показалось мало, она встала на цыпочки, наклонила голову Глеба и поцеловала его в губы, а потом что-то шепнула на ушко. Он распахнул свои красивые отцовские глаза, не смея поверить, что расслышал ее правильно.       — Правда? Сегодня?       — Да, — Лиза покраснела, — вот дождемся конца операции Андрея Павловича, убедимся, что с ним все в порядке и поедем ко мне.       — А предки?       — Они на три дня в Питер уехали, к маминой сестре.

***

      В холле, ведущем в операционный блок, Катюша осталась одна. Маргарита куда-то утащила Киру, которой сказала что-то тихо-тихо и та покорно пошла за ней. Так прошел час, затем второй, третий… Катя все стояла плотно прижавшись к двери за которой решалось жить Андрею или нет.       — Маман, от того, шьто ты стоишь, операсия не станет корошей.       Катя подняла голову. Юлиана с Инесс сидели на диване, Глеб с Лизонькой на стульях, а Марго в отдалении, в кресле. Странно, и как она не заметила, когда все вернулись, думала о своем… Катюша прошла к дивану, села на него и закрыла лицо руками. Меньше всего ей хотелось сейчас хоть с кем-нибудь разговаривать. Так прошло еще три долгих часа.       Наконец, в дверях появился врач, которого Катя с Глебом видели, когда перед операцией заходили к Андрею.       — Операция прошла успешно, правда пришлось ставить не два шунта, а три. Больной в искусственной коме, и будет находиться в ней еще пять часов, потом мы начнем выводить его из этого состояния.       — Я могу его увидеть? — спросила Катя.       — Дамочка, вы нормальная? Жданов находится в палате интенсивной терапии, он пока даже не дышит сам. Там такая стерильность, что даже я заходя туда меняю халат. Увидеть она его захотела! Во дает.       — Простите, просто у нас это можно.       — У вас — это где?       — Во Франции.       — Ну, так и оперировали бы его во Франции, — бурча и пожимая плечами, доктор скрылся за дверью.       Катя не обижалась, пусть себе бурчит, главное, что он успешно прооперировал Андрюшу.       — Маман, фватит уже, поэхали! Мы с Жюли устали, котим кушьать, брать душ и спать. И свонок папА я пропустиля. Я не понимаю, зашьем я дольжна сдесь быть.       — Вы поезжайте, а я узнаю подробности и поеду в гостиницу.       — Катя, даже не вздумай, мы поедем вместе. Хочешь — поедем ко мне, хочешь — в гостиницу. Но ты сейчас поешь, примешь душ, снотворное и ляжешь спать. И без глупостей.       — Катенька, спасибо вам за все. Как я смогу найти вас и Инесс, когда папа вас позовет? — Глеб поднялся со стула.       — Глеп, ты мой брат, это хорошё, но к твоему папа не надо менья свать. У менья есть мой любимый папА, другой мне не надо.       — Iness, nʼa pas besoin de scènes publiques, дома поговорим.       — Dʼaccord! Глеп, я желяю твоему папа здоровья. Лиз, пока!       Инесс так сильно выделила интонационно это «твоему», что всем стало понятно, она не признает Жданова отцом и признавать не собирается. Марго, не зная успела ли Катя что-либо рассказать девочке, на всякий случай отвернулась, чтобы не попасть под раздачу.

***

      В баре был только коньяк, а Кире хотелось виски или водки. Ей не хотелось эстетствовать, ей хотелось напиться. Как же они не понимают, каково это жить с человеком, которого беззаветно любишь и который ни одного дня, ни одной секунды не любил тебя. Который за все ваши семнадцать лет супружеской жизни всего несколько раз и прикоснулся к тебе и то, по пьяни, и женился на тебе по залету. И залет ты этот сама организовала…       Они тогда разработали целый план, вначале, чтобы затащить Андрея к Кире в дом, Марго попросила завезти ей что-то, Кира уж и не помнила что, потом нужно было предложить ему выпить, а затем в виски подмешать виагру, чтобы думал, что это он от нее так возбудился, от Кирюши. Но самым главным было сказать ему, что она принимает таблетки и что никакой опасности нет.       Вот так и появился Глеб на свет, вот так Воропаева и женила на себе «своего» Андрюшеньку… И живет Андрей с ней только из-за сына. А сын, сын такой же, как папашка. Всегда папенькиным сынком был. «Катенька», нет, ну надо же? «Катенька»! И это говорит родной сын! Все, надоело, она им не девка с улицы, как эта Пушкарева. Андрей вроде как этой молоденькой француженкой заинтересовался. Пусть! Пусть кто угодно, только не эта выскочка. Ей Кира Андрея не отдаст! Пусть хоть тысячу пластических операций сделает. Все равно мымрой, девкой и сучкой останется. И Жданова ей не видать, как своих ушей. Уж лучше Кира будет к нему на могилу ходить, чем увидит его в руках этой дешевки!