Вот вилка падает...

      Глядя на эту, некогда красивую и заносчивую, а теперь сломленную женщину с потухшими глазами, испитым лицом и искусанными губами, Катя испытывала жалость, граничащую с брезгливостью.       «Ну, что, Кира Юрьевна, — думала Катюша, — для этого вы унижали и унижались, интриговали и ломали чужие жизни? Для этого? Для того, чтобы к сорока с небольшим стать алкоголичкой и лечиться в дурдоме? Или для того, чтобы довести человека, которого, якобы, любили до операции на сердце? Или, может, для того, чтобы единственный сын, ребенок от Андрея, всю жизнь мучился от вашего брака?»       Честно говоря, еще до того, как Катя увидела Киру, у нее мелькнула мысль сказать той: — Вы? Нет! Да нет! Такого не может быть, чтобы вы… Вы посмотрите на себя. Кто вы и кто Он! Да что может быть между вами общего? Андрей, он такой… А вы…       Всю жизнь Катюшу преследовала именно эта фраза Киры, сказанная ей, сломленной и раздавленной. Даже тогда, когда Воропаева узнала об отношениях Андрея и Кати, больше всего ее волновала не измена жениха, а то, что он, весь такой лощенный и гламурный, полюбил «крокодила». Всю жизнь Катрин хотелось вернуть ей эту фразу, сторицей вернуть. Но теперь, глядя на эту, ненавистную некогда женщину, через стеклянную часть двери в ее одиночную палату в дурдоме, никаких эмоций, кроме брезгливой жалости, Катя не испытывала.       На Глеба невозможно было смотреть, сердце сжималось, видя его горе. Он смотрел на сидящую на кровати мать и что-то шептал, а слезы текли по его щекам.       — Глебушка, я договорилась. Если ты хочешь с ней поговорить, тебя могут пустить к маме. Пойдешь?       — Да, я хочу, чтобы она знала, что она не одна. Я хочу поддержать ее.       — Вот и молодец. — Катя кивнула санитару, и тот отпер дверь.       Лиза приникла к окошку, готовая в любую секунду броситься на защиту своего героя, уж ей-то было хорошо известно, как Кира умеет обижать сына, но Катя, можно сказать, насильно, отвела ее в сторону.       — Лизок, давай-ка мы оставим их наедине. Не очень-то тактично подсматривать.       — Тетя Катя, ты зануда, почище мамы. Подсматривать, конечно, не тактично. Но, если бы ты знала, как Кира Юрьевна умеет обижать Глеба, если бы ты знала, как ему нужна моя поддержка в такие моменты, ты бы не занудствовала.       — Вот выйдет Глеб, и поддерживай его сколько будет душе угодно.       Мальчик не вышел, а выскочил из палаты матери уже через три минуты. Вид его больше не был растерянным и смятенным. Зубы стиснуты, кулаки сжаты. Лиза подошла, разжала его кулаки, мельком глянула в окно палаты. Так и есть, эта стерва, а Лизка про себя Киру иначе и не называла, сидела уже отнюдь не с отрешенным видом — злобная ухмылка играла на ее губах.       — Змея выпустила порцию яда и ожила, — пробормотала девочка, но так, чтобы Глеб ее не слышал.       — Глебушка, пойдем? — Катя тронула его за рукав рубашки.       — Нет, я поговорю с врачом, и только тогда мы уйдем, — мальчик отправился в кабинет психиатра.       Его не было около получаса, но, когда дверь кабинета открылась, из нее вышел уже не мальчишка, это сразу стало ясно и Лизе, и ее тетушке. Кабинет психиатра покинул Глеб Андреевич Жданов — будущий врач-кардиолог, сын своего отца. Что-то явно произошло за закрытой дверью. Что-то такое психиатр сказал мальчику, что детство его закончилось раз и навсегда.       — Катерина Валерьевна, Лиза, мы можем ехать. Мне позвонил папин доктор. Отец зовет к себе нас с вами, Катенька. Вы сможете сейчас навестить отца, или у вас другие планы?       — Я еду с тобой, Глеб, — сказала Катюша.       — Я тоже, — тоном, не терпящим возражения, заявила и Лиза.       — Лизонька, только давай ты не будешь больше защищать меня от всего мира. Пожалуйста.       — А Катю? Катю можно защищать? — с иронией спросила девочка. — Ну, если учесть, что она моя старая тетушка и нуждается в защите от твоих родственничков.       — Нельзя. Для этого у вас, девочки, есть я. Кстати, не смей называть ее старой. Может, благодаря ей, у меня не только старшая сестра появится, но еще и младшенькая?       — И не надейся, — улыбнулась Катюша.

***

      Казалось, что Маргарита Рудольфовна даже не вставала со своего места, она сидела в той же позе, в которой была, когда Глеб с Катей и Лизонькой уезжали из больницы.       — Бабушка, ты видела папу? Как он?       — Немного получше, только память к нему еще не совсем вернулась, да боли в груди есть.       — Так и должно быть, бабушка. Палец порежешь, и то больно, а папе грудную клетку вскрывали. А память — это от наркоза он еще не отошел. Память вернется. Катенька, вы идите к папе первой, мне еще с бабушкой нужно переброситься парою слов.       Катя пошла в послеоперационный блок, и Глеб повернулся к Лизе.       — Лизонька, ты не могла бы оставить меня с бабушкой наедине.       — Могла бы. Только ты мне денег дай, мои карманные уже скончались, а кофе очень хочется, я схожу попью.       — Держи, транжира, — Глеб протянул девочке пятьсот рублей, — купи там себе еще что-нибудь.       — Спасибо, — Лиза демонстративно поцеловала парня в губы. Знала, что его бабулю перекорежит от ее плебейских манер, вот и устроила все это представление.       Едва дождавшись пока девочка упорхнет, Глеб присел к бабушке на диван.       — Бабушка, нам нужно поговорить. Ты ничего не хочешь мне рассказать сама?       — Что я должна тебе рассказать, Глебушка?       — Правду!       — Какую правду?       — Я был у мамы в больнице.       — Вот как? И как она?       — Плохо! И ты это знаешь, сама ее упекла.       — Глеб, ты не понимаешь, маме нужна помощь, детка. Разве ты сам не видел, что маме нужна помощь?       — Почему не видел? Видел! Только не такая, когда насильно держат за решеткой и лечат от той агрессии, которой нет и в помине. Бабушка, когда это мама хваталась за нож? Когда угрожала моей жизни и жизни отца? А, главное, как тебе удалось добыть решение суда об освидетельствовании? Ты на маму уже и в суд заявление отнесла? Или купила бумажку?       — Глеб, ты еще ребенок, ты не понимаешь… Я старалась ради тебя и ради отца изолировать маму. Представь, что было бы с папой, если бы Кира ему сейчас, после операции, каждую минуту устраивала скандалы. Ты что, хочешь лишиться папы? Так вот, я не хочу лишиться сына! — Марго говорила пафосно, пыталась своим авторитетом задавить малейшие ростки самостоятельного анализа ситуации со стороны Глеба. Она просто не знала еще, что перед ней совсем другой человек.       — Ты пытаешься манипулировать, бабушка. Пытаешься играть чужими жизнями. Достаточно было бы запрета на посещение отца в больнице. Но я сейчас не об этом. Я хочу знать, когда мама хваталась за нож? Ей дают лоразепам и галоперидол в дозировке для острого агрессивного поведения! Ее лечат, как лечат шизофреников! Ты хоть понимаешь, что именно от этого, от степени ее агрессии зависит дозировка ее препаратов. Ты хочешь превратить маму в растение? В удобное тебе и послушное растение? А обо мне ты подумала, бабушка? Я не дам тебе этого сделать! Я не хочу потерять папу. Но и маму потерять я тоже не хочу.       — Детка, что ты такое говоришь?       — Правду! Ничего, кроме правды! Бабушка, а не можешь ли ты мне объяснить, почему здесь, в больнице, ни разу не появился дедушка? Ни одного раза!       — Дедушка не очень хорошо себя чувствует, Глеб. Нужно пощадить его нервы.       — У твоего мужа, — холодно сказал парень, — не нервы, а стальные канаты, если он может находиться дома, когда его сыну делают операцию на сердце.       Глеб молчал долго, пожалуй слишком долго… Марго занервничала.       — Значит так. Маме и папе нужна помощь. От вас ее ждать нечего. Значит, помочь им должен я. Если дедушка — законченный эгоист, а бабушка — законченный манипулятор, то считайте, что внука у вас больше нет, Маргарита Рудольфовна…