Вот вилка падает...

      Катюша держала в своей руке сухую, горячую руку Жданова, смотрела на него, спящего, и была абсолютно, безусловно счастлива. Впервые с той самой минуты, когда Пьер Бордо, врач педиатр-гематолог, после очень успешного курса лечения отменил свой приговор Инесс раз и навсегда.       …Тогда она три месяца сидела у колыбели дочери, каждую минуту, каждую секунду прислушиваясь дышит девочка, или уже нет. Если бы не Мишель, девочки просто бы не было. Каким образом и за какую сумму ему удалось тогда найти нужного донора крови она до сих пор не знает, но когда Пьер сказал, что опасность миновала, что Инесс будет жить, Катя была вот так же абсолютно и безусловно счастлива, держа в своей руке сухую, горячую ручку все еще очень больной, но уже выздоравливающей дочери.       — Катенька, — побормотал Андрей во сне.       Она поцеловала его ладонь, как тогда, в машине, когда он привез ее домой после их второй ночи. «А вот об этом лучше сейчас не вспоминать, — подумала Катерина и вышла из палаты. — Глеб тоже хочет видеть отца. Бедный мальчик, ему столько всего пришлось пережить, что и взрослый не каждый вынесет».       — Катенька, ну как папа? — Глеб подбежал в ту же секунду, как Катя показалась в холле.       — Он уснул, Глебушка, но выглядит немного получше. По крайней мере цвет лица не синюшный. Ты сейчас к нему не иди, вот проснется, тогда и пойдешь, пусть он порадуется.       — Хорошо, Катенька.       — Глеб, я же просила.       — Ну, а как мне тогда вас называть?       — Катя, Катрин, Кэт, Катюша. Только не Катенька.       — Мне Катрин нравится. Нет — Катюша… Нет! Фу, как боевая машина реактивной артиллерии… Знаете что, Катерина Валерьевна, я привык вас называть Катенькой, если вырвется, вы уж не обессудьте. И не нужно меня каждый раз поправлять. Все-таки будущие родственники.       — Это что же, ты просишь у меня руки Елизаветы? — Катя даже засмеялась, так по-детски и по-взрослому одновременно прозвучало заявление Глеба. — Вообще-то она несовершеннолетняя, как и ты. И к тому же у нее есть мать и отец.       — С ними я уж как-нибудь разберусь.       — Глеб, папа хочет тебя видеть, — высунулась прехорошенькая головка медсестры из блока реанимации.       Лизе совершенно не понравилось, как эта красотка смотрела на Глеба, но, немного подумав, она решила смолчать, только окатить медсестру холодным презрением. Во-первых, Глебушка только что практически заявил о своем решении жениться на Лизке. А во-вторых, на черта ему сдалась эта старуха в белом халате, ей уж, небось, около двадцати. Нет, Лизок сейчас замуж совершенно не собиралась. Вот получит она Филдсовскую премию, закончит Глеб институт, станет врачом… вот тогда они и поженятся. Но это совсем не значит, что если они пока не женаты, то всякие старухи могут пожирать ее любимого мужчину своими похотливыми взглядами.       С диванчика раздался то ли сухой кашель, то ли смех. Катя с Лизой резко повернули головы и только тут вспомнили о присутствии Марго, она и смеялась. Это был смех — не кашель.       — Замуж собралась? За Глеба? Небось уже переспала с ним, девка? Двести долларов тебе цена красная. И не надейся, что я позво…       Пощечина в небольшом холле прозвучала так громко, словно разом ударил залп из всех стволов «Катюши». Марго схватилась за щеку двумя руками, глаза ее расширились от ужаса. Она и предположить не могла, что кто-нибудь, когда-нибудь осмелится прикоснуться к ней.       — Да как ты, негодяйка, посмела? — взревела Маргарита Рудольфовна.       Катюша с Лизком переглянулись, видно, вспомнив одно и тоже, * и, захохотав в голос, пошли к выходу из холла. У самого выхода Катя обернулась и сказала:        — Если вы думаете, что я позволю вам сломать жизни Глеба и моей племянницы, как вы это сделали со мной и с Андреем, то вы глубоко заблуждаетесь. А если вы решили, что ваш трюк с двумястами долларов проскочит еще раз, то вы, ко всему прочему, еще и дура. Пошли, Лизок. И никогда больше не смей пачкать руки!       — Катя, я не нарочно, но когда она начала меня оскорблять… у меня прямо перемкнуло что-то.       — Лиза, я перед ней тебя защитила. Но то, что ты ударила пожилую женщину, не имеет даже названия. Это гадко, Лизок.       — Знаю… прости, а?       — Почему я должна тебя прощать или не прощать? Ты не меня ударила! Но, девочка моя, за то короткое время, что мы знакомы, тебе уже второй раз приходится извиняться за рукоприкладство. Это не хорошо, это плохо, что ты не умеешь собой владеть. Тогда Глебу было за тебя стыдно, а сегодня мне. Подумай об этом на досуге.       Лиза шла с опущенной головой, думала. Потом подняла на Катю свои умные, красивые глаза.       — Катя, однажды одноклассницы заставили меня есть землю. Я не ела, но их было много, а я одна. Кто-то меня держал, кто-то запихивал мне землю в рот, хотя я очень сильно стиснула зубы. С тех пор я бью первая, понимаешь?       — А Глеб? Он не вступился?       — Он стал моим другом как раз после этого случая. Нам с ним много драться пришлось… из-за меня.       — Девочка моя, бедная моя девочка. Я тебя понимаю. Но ты выросла и тоже должна понять — кулаки ничего не решают. И если нет угрозы физической расправы, то можно и нужно бить словом. Поверь мне, солнышко, слово может бить не хуже кулака. Когда-то Марго убила меня даже не прикоснувшись ко мне.       — Значит, я правильно вмазала ей по роже! — просияла Елизавета.       Катюша даже растерялась от такого вывода из их беседы, но потом улыбнулась, решив не давить на девочку, а объяснить ей все потом, как-то по-другому.

***

      Плакали обе, и Юлиана, и Инесс. Плакали вот уже минут двадцать. Сидели обнявшись, вытирали друг другу слезы и сопли, просили друг у друга прощения, мирились, и снова рыдали в голос. Мишель не мог больше этого видеть, что только он не вытворял, чтобы переключить их внимание со слез на что-то более позитивное, но ничего не помогало. Он не подслушивал и не подсматривал, но акустика в ресторане такая, что слышно издалека.       — Пока вы ссорились, я молчал, — наконец, не выдержал Мишель, подходя к столику, за которым сидели Юля и дочка — даже когда казалось, что сейчас все со всеми навсегда разругаются, я тоже молчал. Но ваши рыдания я больше не в состоянии выносить. Или успокаивайтесь, или я ухожу и закрываю ресторан! Нет! Почему я? Вы! Вы пошли вон из ресторана! Распугиваете мне клиентов! Можно подумать, что я вас всех переотравлял!       — Отравил, — машинально поправила Юлька.       Инесс посмотрела на нее очень внимательно, всхлипнула и начала хохотать.       — Жюли, — икание, всхлип, — О, Жюли! Дашье когда плячет не мошет не поправлять! — снова икание и всхлип. — Папа, Жюли как все время!       — Всегда, — в один голос поправили Мишель и Юлиана. И захохотали. Теперь уже втроем.       Отсмеявшись, Мишель решил вклиниться в этот непростой женский разговор.       — Девочка моя дорогая, я хочу, чтобы ты меня поняла правильно. Ты мне очень-очень нужна, я люблю тебя, как дочку. Больше, чем дочку. Я люблю тебя больше, чем даже маму и Юльку. Понимаешь? Но у тебя есть отец. Пускай всего биологический, но отец. И если ты не поговоришь с ним, ты всегда будешь об этом жалеть. Тем более, что в любую минуту его жизнь может оборваться.       — Папа, у шелёвека не мошьет быть два папа. У меня уше есть ты.       — А две мамы может быть? — спросила Юлиана.       — Нет, конешьно!       — Почему же ты тогда всегда говорила мне, что любишь меня как маму, что я твоя seconde maman, вторая мама. Ты меня обманывала?       — Нет! — Инесс вдруг растерялась. Если у нее могут быть две мамы, то почему не может быть два отца?       Словно прочтя ее мысли, Мишель подвел итог.       — Девочки, мы все летим в Москву. Мама нас ждет. И пора тебе, Инесс, взрослеть, пора познакомиться с твоим second père. Там мы и отметим твое совершеннолетие, вместе с твоими second père и frère, если они и ты не будете против.