Вот вилка падает...

      Воспоминания несколько утомили Андрея, и он задремал, успев подумать: «Прошлое — прошлому, что с будущим-то делать, вот вопрос на сто тысяч баксов».       В двери тихонько постучали, но он этого не слышал, поэтому ничего не сказал и не пригласил войти. Послышался какой-то шепот, двери чуть приоткрылись и в палату заглянула хорошенькая сестричка, та самая, к которой Лизка так неудачно приревновала Глеба.       — Он спит, не стоит его будить, — сказала она ничуть не приглушая голоса, и Андрей открыл глаза, улыбнулся.       — Да я уже не сплю. Шура, запускайте Берлагу! *       — Андрей Палыч, я не Шура, я Настя. И к вам тут не Бер… не Бер… ну, в общем к вам тут женщины.       — Женщины? Тогда тем более запускайте, — ухмыльнулся Жданов. — И чего ж эта молодежь ни черта не читает? — но это уже про себя, не вслух.       В палату вошла Катенька, и у Андрея громко-громко застучало сердце. Так громко, что он даже испугался, как бы швы на сосудах не разошлись, как бы выдержали такой приток крови. Не хотелось бы помереть сейчас. Сейчас жить хотелось! Очень!       Тут он увидел, что следом за Катюшей в палату входит Инесс, и растерялся. Теперь вообще непонятно стало, как разбираться в этой ситуации. Как их друг другу представлять, как сказать Кате, что у него еще и дочка есть? Как с Инесс разговаривать? Да еще и при Катюше… Но Катенька заговорила сама.       — Привет. Ты как себя чувствуешь?       — Спасибо, уже намного лучше. Привет. Здравствуйте, мадемуазель Инесс. Я очень рад, что вы вернулись из Франции. И что зашли меня навестить, я тоже очень рад.       — Bonjour, мсье Андрэ, — сказала Инесс, и даже подошла к Андрею, и даже протянула ему руку, чтобы поздороваться, но вдруг обернулась на Катеньку, всхлипнула, пробормотала, — Je ne peux pas, maman. Je ne peux pas!** — и, окончательно расплакавшись, выскочила за двери.       — Андрюша, извини, я сейчас, — Катя тоже скрылась за дверью палаты. И Андрей ясно расслышал плач одной и участливый голос другой, при этом обе говорили по французски.       «Ах, ну да, Катюша знает французский. — вспомнился вечер у Волочковой. — Только как-то странно они разговаривают, словно сто лет знакомы».       Андрей терялся в догадках, не понимал, почему Инесс вдруг выскочила за дверь? Что перед этим сказала Кате? Почему Катя говорит с девочкой так, словно утешает очень близкого и родного человека? Что все это значит? И еще одна мысль пришла Андрею в голову — а он ведь ничего не знает о Катеньке. Совсем ничего! Есть ли у нее муж? Наверное есть, и не бедный, ведь на ее руке красуется невероятно красивое и дорогое, явно обручальное кольцо. Значит она замужем! Это было очень неприятным открытием. А дети? Кто знает, может у нее двое-трое детей, она счастлива в браке, успешна в работе и вообще ничего не собирается менять. А к нему в больницу ходит из сострадания.       Стоп! Как же он мог напрочь забыть, что предшествовало операции? Катя его ударила и что-то кричала о каких-то двухстах долларах? Или не было этого, а только ему приснилось? Нет, было! Точно, было! И было в гостинице!       Но почему Катюша живет в гостинице, если она москвичка? Вопросов было больше чем ответов. Жданов решил, что пора бы поговорить с Катей и все выяснить. Он уже собирался ее позвать, как она зашла в палату сама. Очень расстроенная, с покрасневшими глазами.       — Андрюша, нам нужно поговорить. Правда я не уверена, что делать это нужно сейчас, когда ты на больничной койке.       — Катенька, я нормально себя чувствую. Ты можешь говорить все, что считаешь нужным.       — Нет, все, что считаю нужным я сейчас не буду обсуждать, иначе вторая операция тебе обеспечена, а вот один вопрос требует немедленного разговора. Только ты не волнуйся, пожалуйста, ладно?       — Катя, милая, говори, не ходи вокруг да около. Неужели ты не понимаешь, что я начинаю нервничать не от разговора, а от неизвестности. Ты хочешь сказать, что ты замужем? Да? Что ничего не собираешься менять в своей жизни? Что ты больше не при…       Она закрыла ему рот поцелуем. Настоящим, волшебным. Ее губы на его губах, ее язык внутри его рта нежно поигрывает с его языком. И вот она уже впитывает, втягивает его в себя. Во Франции этот поцелуй называется «поцелуем душ».       А вот к этому Андрей готов был меньше всего. Его бедное сердце, едва-едва начавшее оправляться от операции казалось сейчас взорвется, таким мощным потоком прильнула к нему кровь, голова закружилась, в паху стало горячо и больно. Он уже и забыл, что это такое — вот так хотеть женщину.       Но Катя вдруг отпрянула от него, панически обернулась на дверь, словно испугалась, что их могут увидеть. Даже не увидеть, а застукать — это более точное определение. Словно в любую минуту сюда может ворваться ее ревнивый муж, а они делают что-то неприличное.       — Катенька, ты чего?       — Инесс может войти! — в голосе страх. Именно страх, другого определения Андрей подобрать не смог.       — Ну и что? Инесс не десять лет, и я думаю, что девочка о поцелуях уже знает все. Ты что же решила, что француженка восемнадцати лет никогда не видела как целуются? И вообще, что тебе до того, что Инесс может войти? И откуда ты ее знаешь? Катя! Что происходит?       — Андрюша, уверяю тебя, что Инесс к своим восемнадцати годам никогда не видела, чтобы ее мать целовалась с кем-нибудь, кроме своего мужа.       — Ее мать? Кроме своего мужа? Катя, я не понимаю. Я ничего не понимаю!       Андрей обхватил голову руками, казалось что у него сейчас лопнут все сосуды головного мозга. Казалось, что сейчас внутри черепной коробки произойдет взрыв и он, наконец-то, освободится от этого бремени под кодовым названием — жизнь.       — Я ничего не понимаю, — почти выл Жданов! — Господи! Что происходит?       — Андрей! Что с тобой? Андрей! — кричала Катя.       — О, Господи! Катрин Мишель Ребель! Катя это ты?       — Я, Адрюшенька, я. Милый мой, хороший мой, ну, успокойся, ну, пожалуйста. Я здесь, я с тобой. Инесс наша дочь. Она тоже здесь. Она знает, что ты ее отец. Андрюшенька, ну, все. Все, мой родной. Все.       Катя гладила по голове Андрея, осыпая его лицо быстрыми, легкими поцелуями. Так детей успокаивают, а не любимых мужчин. Но она очень-очень испугалась за него. Еще бы! Лицо его вначале покраснело, а потом приобрело синюшный оттенок, он задыхался. Она хотела было броситься за помощью, но побоялась оставить его даже на долю секунды. Вот и успокаивала, как могла, сама.       — На, мой хороший, попей водички, — Катюша протянула Андрею стакан с водой. — Я сейчас позову врача.       — Не нужно никого звать. Я хочу понять, как Инесс может быть моей дочкой. Последний раз мы были с тобой близки двадцатого января, день рождения у Инесс тоже двадцатого января. Катя ты что год ее носила? Что-то не состыковывается, Катенька. Или… погоди! Ты просто записала ее день рождения другим числом? Днем, когда мы последний раз были близки, так?       — Нет, не так. Инесс родилась двадцатого января.       — Катенька, тогда я вообще ничего не понимаю. Потому что тогда я знаю, кто ее мать. И это не ты, Катенька. Увы. Погоди! С ее матерью что-то случилось и ты ее удочерила! Правильно?       — Нет, не правильно, милый мой, не правильно. Я мать Инесс, я ее рожала, и мы обе чуть не умерли во время родов.       — Катя! Вот смотри. Я успокоился, я тебе верю. Ну, бывает… кто-то носит девять месяцев ребенка, кто-то двенадцать, — и вдруг заплакал, — зачем ты из меня идиота делаешь?       — Андрюшка, ну почему тебе не пришел в голову самый простой вариант — ты меня просто-напросто не узнал. Тогда в апреле, когда спал со мной.       — Это была не ты!       — Как же не я, когда я!       — Не ты! Она курила! Вот!       — Я курю, Андрюша. Очень давно курю. Начала курить практически сразу, как мы расстались…