Вот вилка падает...

      — Я устал. Юлька, если бы ты знала, как я устал. У меня больше нет сил, нет желания, а главное, нет никакой необходимости разыгрывать из себя хорошего мальчика. Все.       — Не поняла. Что все-то? Ты о чем? Теперь станешь плохим?       — Обожаю твоё чувство юмора. Нет, Юля плохим не стану. Стану эгоистом.       — Ты эгоистом? Смешно! Человек, рожденный альтруистом, и захочет — эгоистом не сможет быть. Но я все равно не понимаю о чем ты хотел поговорить со мной.       — Сейчас попытаюсь объяснить, — сказал Мишель, взял из рук женщины недопитую чашку с кофе, поставил ее на сервировочный столик и резко притянул к себе Юлиану.       Она не ждала атаки, а потому и не была готова к ней. К каким угодно словам была готова, но к тому, что Мишель вот так внезапно пойдет в атаку она никак не ждала. Наверное, поэтому и потеряла голову в ту же секунду, когда впервые за столько лет тайных надежд, его язык коснулся ее губ, нежно провел по ним и стал аккуратно, но настойчиво приоткрывать ее губы. О! Мишель был настоящим французом, и словосочетание «французский поцелуй» знал не по наслышке, а если еще учесть, что до встречи с Катериной наш ресторатор не отличался монашеским образом жизни и успел приобрести опыт в любовных играх, то становится совершенно понятно, что у женщины так страстно и так тайно любившей его много лет, совершенно и окончательно отключился разум. Иначе как объяснить, что она не только не сопротивлялась натиску его языка, его губ, его рук, но и сама начала атаковать его рот.       Нельзя сказать, что целовалась она умело, как та же Катюша, за столько лет обученная им всему, что и сам он умел. Но… Впервые за почти девятнадцать лет Мишель вдруг почувствовал, что это такое — жар, страсть и душа женщины, которую он целовал. Его и самого бросило в жар, так ярко, так сказочно прекрасно было целовать женщину, которая дарила ему свою душу.       И если с Катей поцелуй ему нужен был, как прелюдия, как некий ритуал, чтобы постепенно, шаг за шагом, отключать ее голову, то сейчас поцелуй был прекрасен сам по себе.       Мишель забыл о своем плане, забыл о том, что Юлиану просто нужно убедить в своих чувствах. Забыл о том, что он это делает для своей Катрин. Он просто целовался и получал удовольствие. Для себя, себе, сам… В какой-то момент ему стало мало ее губ. Где-то по касательной мелькнуло, что зря он говорил с Инесс, но он уже не мог сфокусироваться ни на одной мысли, он нес Юлиану в свою, пусть и временную, спальню, на свою, пусть и временную, постель, в свое настоящее будущее…       А потом она плакала, каялась, что предала подругу, что столько лет любила его, что теперь у нее вообще никого не осталось, потому что она не знает, как смотреть Катюше в глаза, не говоря уже об Инесс. А Мишель ее успокаивал, говорил всякие нежные слова, убеждал, что они тоже имеют право быть счастливыми, гладил по обнаженной спине и закрывал ее рот поцелуями, и отключал ее голову, и снова любил ее… И в какой-то момент понял, что она тоже всего только слабая, нежная женщина, настолько слабая, что пыталась уйти из их жизни, потому что не справлялась со своей любовью. А все остальное — ее зонтики, уверенная походка, ирония и сарказм, это только маска за которой пряталась та, которую нужно было защищать и любить. А уж это он умел делать лучше всего на свете, лучше даже, чем готовить настоящие русские расстегаи.       — Юленька, я прошу тебя только об одном, я умоляю тебя — дай мне шанс! Я не хочу от тебя отказываться во имя какой-то непонятной причины. Я сегодня же поговорю с Катрин и Инесс. Очень надеюсь, что мои девочки меня поймут, очень надеюсь, что мы сможем дружить домами. Но даже если этого не случится, ты просто соберешь вещи и мы сегодня же поедем к тебе домой, а потом в Лион. Вместе.       — Мишель, прошу тебя, давай все попытаемся забыть. Через два дня день рождения Инесс. Ее совершеннолетие! Давай не будем… Мишель снова закрыл Юлиане рот поцелуем, а, когда сумел оторваться от ее губ, сказал:       — Нет! Позволь мне самому решать, что мне делать с нашими жизнями. Я знаю, что ты всегда и все решала сама, но теперь у тебя есть мужчина, который и может, и, что самое главное, хочет решать за тебя все твои проблемы. И брать ответственность за принятые решения.       — Это какой-то русский домострой, — впервые улыбнулась Юлиана, — ну, а где же «равенство полов», свобода и толерантность?       — Юль, ты можешь делать все, что тебе вздумается, но вот о «равенстве полов», свободе и толерантности тебе придется забыть, потому что ты моя женщина! Одевайся, как хочешь, трать деньги, куда заблагорассудится, путешествуй, работай, продолжай свой бизнес, все, что душе угодно, то и делай. Но все, что касается наших взаимоотношений решается мной! Это аксиома.       — Что ты имеешь ввиду?       — Ну, например, я знаю, что ты не хочешь снова выходить замуж. Но ты выйдешь! Сразу же, как я получу развод. И мы будем венчаться! Поняла? И вот тут я не приму никаких возражений. А вот что касается свадьбы — платьев, украшений, столов, списка приглашенных, это уж будешь решать ты и только ты! Вот сколько свободы я тебе даю, — Мишель улыбнулся, провел языком по ее белоснежной груди все ближе и ближе подбираясь к темному маленькому соску, пока не обхватил его губами и не начал сосать его так, будто бы ждал, что вот-вот, словно грудной ребенок, он сможет насытиться.       Сказать, что Юлиана снова завелась — это не сказать ничего. Она запылала, начала руками притягивать его спину к себе, но в это время раздался стук входной двери. Юлька замерла, потом стала отталкивать Мишеля, но он с еще больше настойчивостью продолжал сосать ее грудь, как ребенок, которому все равно, кто там пришел. Он хочет есть и пока не насытится, он и не подумает оторваться от груди. Руки Мишеля начали гладить внутреннюю сторону бедер Юлианы и голова как-то сама собой опять отключилась. Это было волшебно, а чувство, что их могут в любую секунду застукать, только придавало остроты этой любовной игре, этому туру вальса.       Оргазм их настиг одновременно. Сильный, мощный и долгий…       — Именно это я имел ввиду, когда говорил, что все, что касается наших взаимоотношений решается мной!       — Тогда я согласна.       Мишель был новым, Мишель был сильным, решительным и очень харизматичным. О, это был уже не Мишель-страдалец! И это увидели и Катюша, и Инесс, и даже Лизонька, которая только сегодня познакомилась с ним. Не заметил этого только Глеб — ему, как и всем мужчинам, впрочем, проницательность была не свойственна. И то, что Юлиана была смущена, растеряна, но безмерно счастлива — это тоже женщины заметили, и даже заметил Глеб.       — Катрин, нам нужно поговорить, — сказал Мишель.       — Хорошо, но только после ужина.       — Нет, дорогая, сейчас. Я хочу, чтобы за стол мы сели друзьями, или уже не сели вообще никогда вместе.       — Папа, Жюли! — взвизгнула Инесс. — Это биля моя метшьта! Ура!       Как Катя не всматривалась в мужа, она так и не смогла уловить даже признаков того, что это игра, что он жертвует собой ради нее, что он только делает вид, а на самом деле страдает и все еще любит ее. Это ее задело, она даже не думала, что это может ее задеть, но задело. Да еще как.       «Быстро же ты утешился, мой дорогой. Да и ты хороша, подружка моя любимая», — подумала Катюха. Но уже в следующее мгновение густо покраснела от стыда за собственный эгоизм. Прислушалась к себе. Нет, она не ревновала, не была обижена, просто… Это же так свойственно женщинам — ну, и что, что не люблю, он-то обязан любить всю жизнь… Катя улыбнулась и, уже совершенно искренне, пошла навстречу подруге и мужу.