Вот вилка падает...

      Все решилось быстро и просто. Нужно было только чуточку приврать, потом чуточку надавить и пошантажировать, потом чуточку поинтриговать. И все! Что, Инесс не женщина, что ли? Хоть она, конечно, еще девушка, но это только в смысле физиологии. Там, где нужно плести интриги и разрабатывать убойные планы — она стопроцентная женщина, да еще и француженка.       А то, что при этом пришлось приврать маман, мол, ей нужно поговорить с мсьё Андрэ наедине, чтобы быстрее к нему привыкнуть — так это ничего! И то, что потом пришлось надавить на этого мсье Андрэ, мол, если ты, действительно, хочешь быть мне отцом, то позволь во всем разобраться, помоги найти Малиновского и расскажи, почему вы поссорились — так это тоже не такой уж большой грех. И даже то, что пришлось еще и немножко пошантажировать его, мол, посмотрим, как ты сможешь маман не проболтаться, а тогда и будем решать вопрос твоего отцовства — это тоже не очень считово. На то они и родители, чтобы простить свою единственную дочку, она же не для корысти врала, давила и шантажировала, а исключительно ради общего благоденствия.       С четвертым пунктом «обязательной программы» все было противнее и… как-то нечестно, что ли, по отношению и к маман, и к мсьё Андрэ. Зато просто и легко с точки зрения выполнимости. Несколько загадочных слов с акцентом, сказанных полушепотом красивым женским голосом, и все… старый ловелас поплыл.       Инесс переложила газовый баллончик из сумочки в потайной кармашек на рукаве шубки, сшитой по заказу папа студией «Celine» к ее прошлому дню рождения, села на заднее сидение в машину, присланную из телестудии НТВ, и отправилась якобы давать интервью. Самое смешное, что маман вышла ее проводить на крыльцо «Ев­ро-Кли­ник».       Катя помахала Инесс рукой и вернулась в палату к Андрею.       — Катюша, какая же она красивая, наша дочь. Знаешь, на кого она похожа, как две капли воды?       — Увы, знаю, — не подумав ляпнула Катя.       — Катенька, зря ты так. Мама очень обрадовалась, что у меня дочка есть. Вот увидишь, она и тебя примет, как родную. Я вчера говорил с ней о тебе, и о том, что ты меня завтра заберешь на день рождения Инесс к себе, и о том, что и им с папой тоже нужно будет прийти, познакомиться с внучкой. И мама взяла на себя покупку под…       — Жаль, что ты вначале не выяснил будут ли рады твоим родителям в моем доме.       — Что?       — Жаль, что ты вначале не выяснил будут ли рады твоим родителям в моем доме, — монотонно, словно робот, повторила Катюша, потом вздрогнула и постаралась сгладить неловкость, — Андрей, Инесс и к тебе-то еще не привыкла. Неизвестно, как она поведет себя, когда вы с Мишелем будете на одном пространстве. Да и вообще…       — Что вообще, Катенька? Что вообще? Почему вы меня держите в неведении, что произошло у тебя с мамой? Ты думаешь, что я ничего не вижу и не понимаю?       — Андрей, я не думаю, что это удачное место и время для выяснения отношений.       — Да как же ты не понимаешь, что от всех этих недомолвок мне только хуже. Я думаю, думаю, думаю… Прикидываю и так и сяк, и ничего не могу понять. Хватит! Пришло время, чтобы ты мне все рассказала! Хотя бы о себе. Куда ты исчезла тогда? Почему потом, когда пришла ко мне не созналась, что это ты? В чем провинилась перед тобой моя мама? А папа? И что мне теперь выбирать между вами? И не кажется ли тебе, что лишить меня ребенка было тоже не совсем красивым поступком? Я очень виноват перед тобой, это правда, но я хотя бы всю жизнь в этом раскаиваюсь.       — А в чем я должна раскаиваться, Андрюша?       — У меня взрослая дочь! А я только сейчас узнаю о ее существовании и ты считаешь, что тебе раскаиваться не в чем? Ты читаешь письмо, которое было адресовано не тебе и тоже считаешь, что раскаиваться не в чем? Да ты хоть понимаешь, что моя жизнь была превращена в ад?       — В этом тоже виновата я? — голос Кати дрожал.       — И ты в том числе! Ты исчезла, не дала мне ни одного даже самого маленького шанса хоть что-то исправить. А жизнь без тебя была адом! И ты считаешь, что тебе не в чем раскаиваться?       — Значит, именно потому, что жизнь без меня была адом ты сейчас и делаешь все, что можешь, чтобы остаться в аду?       — Да что я делаю-то? Я хочу знать правду! Я что не имею на это права?       — Имеешь! Правда в том, мой дорогой, что рано тебе еще выписываться, так что день рождения Инесс как-нибудь пройдет и без тебя. А когда ты окончательно выздоровеешь, мы обо всем поговорим и решим кто из нас прав, кто виноват, и кто чью жизнь превратил в ад.       — Кать, ты чего? Кать! Не уходи, слышишь? — Андрей бросился бы за ней, но пока он вставал, пока прилаживал мешочек с раствором на штатив для капельницы, ее и след простыл.       «Поссорились, — ошарашено подумал он, — на ровном месте поссорились. В первый раз».       Ну, глупость же, не может же она всерьез обидеться на его слова. Должна же понять, что даже если у нее что-то когда-то и случилось с его матерью, то это не повод вот так уходить, чуть ли не хлопнув дверью. Должна понимать, что для него его родители — это его родители, такие, как есть, других не будет. Это не Кира, с которой можно развестись и жениться на той же Кате. Родителей не поменяешь и новых не купишь. Да и что уж такое могло произойти, что Катенька его практически поставила перед выбором или она, или они?       В двери палаты постучали. «Катька! Вернулась! — сердце сделало кульбит и слишком резко опустилось на положенное ему место. Так резко, что стук его, казалось, был слышен и за дверью. — Нужно успокоиться и выяснить все без взаимных претензий». — вслух же смог сказать только — Да, войдите.       Но это была не Катерина. Сияя как медный таз, в палату ввалился Глеб.       — Пап, привет! Ты как себя чувствуешь?

***

      Слава Богу, Катюше удалось проникнуть в дом и даже пробраться в оранжерею никем не замеченной. И уж здесь она дала волю и мыслям, и вынутым со старой, запыленной полки, обидам, и слезам.       Так это она, оказывается виновата во всем! И в том, что он не любил ее никогда; и в том, что ради «Зималетто» устроил весь этот спектакль с любовью к «Мисс Железные Зубы»; и в том, что сразу после Совета директоров собрался отправить ее куда подальше (а теперь еще обвиняет в том, что она исчезла); и в том, что он ее не узнал (оказывается это она должна была доказывать, что она не двугорбое животное); и в том, что пришел к ее папе и назвал ее воровкой, которая скрылась, виновна была тоже она, хотя Кира прекрасно знала, где ее искать… Чудно! Замечательно! Волшебно!       А еще она была виновна в том, что всю жизнь любила этого идиота, обвиняющего ее теперь во всех смертных грехах. Не разобравшегося, но уже выбравшего между ней и своей замечательной мамочкой, свою мамочку. Ну и пусть. Пусть! Пусть!       Катя плакала, курила, снова плакала… и чувствовала себя несчастной, и знала, что жизнь кончена, и не могла больше видеть этого идиота, которого она умудрилась еще и любить, и хотелось только одного — чтобы сделал ей кто-нибудь лоботомию, и чтобы навсегда позабыть, что где-то на свете живет Жданов Андрей Павлович, с такими невозможно-чувственными губами, с такими невозможно-карими глазами и с такими невозможно-сильными и ласковыми руками.       Так, плача, Катюша и уснула среди орхидей, а когда проснулась, то весь дом стоял на ушах, все кричали и спорили, перебивая друг друга. Молчал только ее мобильный, отключенный еще днем, после тринадцатого звонка от Андрея, которые она сбрасывала один за другим. И в хоре этих голосов она услышала давно забытый, похороненный в памяти голос.       «Малиновский? У нас? Это бред!» — подумала Катя и снова отключилась.