Особенная

They say I'm going crazy They say I got a lot of water in my brain I got no common sense (he's) I got nobody left to believe Can anybody find me somebody to love?

Эрик стоял в тени лаборатории, наслаждаясь энерговолнами, которые витали повсюду. В пространстве звучал трек из радио — «Somebody to Love»; и именно он был источником. Трек не этого континуума. Не этого времени.  Трюк, которому он научился у Церебро: подворовывать петли; подсматривать варианты будущего и менять события. Музыка будущего была интереснее, чем та, что звучала в его времени. Яростнее.  Отчаяннее. Мелодия, словно вода, растекалась по комнате, заставляя каждый нерв откликаться. Отвечая его тихой, нарастающей ярости, которая охватила его цепкими пальцами.  Да, он был в ярости. Ярость кипела в нем медленно, заставляя вены пульсировать; эти ощущения горели, словно яд, который не убивает мгновенно, а течет по венам, растворяя границы, сжигая и обнажая каждую трещину сознания. Got no feel I got no rhythm I just keep losing my beat (you just keep losing and losing) I'm okay I'm alright (he's alright) Ain't gonna face no defeat Как иронично! То, что Чарльз запрещает себе из-за благих побуждений, из-за этики, которая была придумана самим Ксавьером; то, что он держит в себе десятилетиями, — он разрешает ему. Эрику. Ему, который никогда не отличался терпением, который всегда выбирал силу вместо ожидания. А ведь они — ровесники. И как странно понимать это, зная: Грейс — школьница. Ей едва исполнилось восемнадцать. Тот опасный, нежный возраст, когда уже «можно». Но её психика… ещё не сформирована. Её тело — тело девушки. Не женщины. И всё это, настоящее, опасное, разрешено ему рукой Чарльза, словно он возомнил себя тем, кто дает право другому, забирая это право у самого себя. И при этом — невозможно не думать о том, что именно это тело, этот разум, эта хрупкость стали центром его сознания. Так какого черта Чарльз толкает его к этому? I just gotta get out of this prison cell (One day) Someday I’m gonna be free, Lord Find me somebody to love… Что за странная, почти извращённая мысль заставляет его делать шаг, который должен был быть невозможен? Эрик пытался найти причину, пытался разобраться в себе. Он считал, что всегда думал о Грейс не как о женщине.  Не о плотских желаниях.  Не о близости. Он думал о том, что Грейс — связующее звено. Что её присутствие стабилизирует поток мутантских сознаний, что её энергия, её восприятие создаёт гармонию, которую они все ощущают, и которая вызывает в нём дофаминовую привязанность к этим ощущениям, к этой точке равновесия. И в этом нет её вины.  Ни на грамм. Он знал, что проблема — не в ней.  Она просто существует, как отправная точка.  Она — яд и противоядие одновременно. Она — источник, к которому тянется его сознание, и от этого нельзя оторваться. Каждое слово песни, каждая нота, резонировали с его телом. Крик о поиске, о невозможной близости, о пустоте, о жажде — всё это отражалось в нём. Каждая строчка ударяла по нервам, пробуждала ярость и нежность одновременно. Он думал о Грейс не как о женщине - твердил он себе, пытаясь убедить себя в этом. Он думал о том, как она держит пространство вокруг себя, как её разум выравнивает хаос, как даже дыхание её тела — почти архитектура, почти закон. И что эта способность затягивает его, делает зависимым, заставляет ощущать, что если он перестанет быть рядом, то кто-то другой займет его место, и мир разрушится. И в тот момент, когда свет голограммы уловил отблеск холодного металла стен, он понял: нельзя действовать, как Чарльз.  Нельзя игнорировать яд, который течёт по его венам. Её сила не просто манит — она раскрывает, обнажает, заставляет видеть всё, что прячется в глубине его души; там, куда боялся смотреть он сам и куда так смело смотрела она каждый раз, когда их взгляды пересекались. И где-то между нотами песни, между яростью и пониманием, он услышал шёпот Чарльза: «Скажи ей». Звенящий звон в голове, насмешка и вызов одновременно. Не словами. Не приказом. Звон, который кричал: «Я не могу. Сделай это вместо меня». И понимание того, что их обоих привлекает не ее тело; а сила, которая устроена так, что рядом с ней - хорошо. И именно поэтому это притягивало; заставляло пробуждаться желание; рождало мысли о желании быть рядом.  Он стоял там, в полумраке, с радио, с песней и с мыслью, что Грейс — яд, который он хочет понять, но который одновременно убивает любую попытку простого ощущения. И в этом ядре ярости и желания, в этом напряжении, он впервые за долгое время ощутил: проблема в ней. В ее силе. Всё остальное — всего лишь его мир, который пытается подстроиться под её гармонию. Он ощутил, как замысел достиг цели. Пробуждение Феникса в Джин произошло именно так, как он рассчитывал: вспышкой, хаосом, огненным потоком силы, который струился сквозь неё и через неё, объединяя частицы сознания, пространство, само время.  Эрик сосредоточился, глубоко вдохнул, и руками, едва касаясь воздуха, начал вытягивать этот поток, аккуратно направляя его в новую реальность, словно художник, ведущий кисть по холсту, где краска — сама ткань существования.  Он чувствовал, как энергия подчиняется воле, как каждая частица мира подстраивается под его намерение; и это чувство контроля не было тиранией — оно было закономерностью, естественным продолжением того, что он начал. С помощью Церебро; с помощью Феникса; с помощью Джин, которая не знала этого, но была его ассистентом, без которой этот план никогда бы не осуществился, он сплетал временные петли, точно ткани сложного узора: каждый виток — урок, каждая петля — испытание.  Чарльз будет учиться ограничениям и способам их нарушать.  А он - наблюдать за этим… Всё выстроено точно, без излишней жестокости, но неизбежно — как закон природы. И среди этих миров он позволил себе исключение: единственную петлю, где Грейс будет принадлежать только ему.  Но она будет взрослой.  Той, с кем можно быть без сомнений, без опасности, без несформированного сознания, без границ. Теперь он — архитектор.  Он управляет не одной вселенной, а всеми возможными вариантами реальности. Его власть не пуста, не иллюзорна; она органична, вплетена в структуру сознаний, в движение материи, в ритм пространства.  И яд, который когда-то был смертельным для него самого, теперь стал инструментом.  Инструментом контроля, предвидения и неизбежного порядка.