24/7

Отсидев в офисе положенные девять часов, Хань вышел на улицу, устало проводя ладонью по лицу и чувствуя привычную тяжесть сумки с документами в руке. Сейчас в метро, потом домой. Там, наверное, Сехун уже сидит за столом, что-то печатая на своем ноуте. Потом они поужинают, перекинутся несколькими словами и лягут спать. Скучно. Хань, задержавшийся на пешеходном переходе, вздрогнул, когда на его талии сомкнулись в замок две теплые ладони, но, почувствовав знакомый цитрусовый запах одеколона, расслабился. Сехун. — Тот отчет пришлось отвезти самостоятельно, — зашептал он.— А так как офис Ча неподалеку, то я решил заскочить за тобой, чтобы поехать домой вместе. — Хоть не в метро толкаться, — устало вздохнул Хань, поворачиваясь и коротко улыбаясь уголками губ. Пока машина, пусть далеко не новая, зато на ходу, медленно пробиралась сквозь вечерние пробки города, Хань перевел взгляд в окно, внезапно понимая, что его мысли до сих пор заняты работой. Постоянно и беспрерывно. Квартира встретила их уютной тишиной, и Хань аккуратно повесил офисный костюм в шкаф, натягивая разношенную домашнюю одежду. Остановившись на секунду у зеркала, он мимолетно вспомнил, как мог часами выряжаться на свидание с Сехуном, а потом пошел готовить ужин, сталкиваясь в дверях с таким домашним парнем в такой же старой домашней одежде. Сехун ласково улыбнулся, чмокая Ханя в щеку, и взлохматил его пушистые каштановые волосы. — Может, сегодня я что-нибудь приготовлю? — вообще-то, когда он готовил в последний раз, то спалил спагетти, которые настолько прочно прилипли к дну кастрюли, что пришлось ее выкинуть, но это нисколько не убавило его рвения к готовке и желанию хоть как-то помочь Ханю. — Давай, — Хань вздохнул, садясь за стол и опуская голову на сложенные руки. — В крайнем случае, закажем пиццу. Он смотрел на спину своего парня какое-то время, чувствуя себя просто отвратительно. Повседневность пожирала их. — Мне готовить сегодня презервативы? — спросил Хань, даже не удивляясь, когда Сехун отрицательно покачал головой. — Нет, не стоит. В груди неприятно потянуло, когда Сехун заметил полное отсутствие эмоций на лице Ханя. А ведь когда-то его глаза загорались шальным блеском, стоило только упомянуть о сексе. Теперь же они походили на пару престарелых женатиков, для которых секс — это приятное воспоминание из юности отношений. За не самыми оптимистичными размышлениями парень не заметил, как от ярко вспыхнувшего раздражения загромыхал посудой. Хотелось хлопнуть кулаками по столешнице и выпустить пар, нагнетенный не только покрывшейся плесенью страстью, но и гребанной работой, выжимающей все соки из него и его парня. Сехун швырнул грязный нож в раковину, ловя на себе удивленный взгляд встрепенувшегося Ханя. Спустя секунду Хань все понял, снова поникнув на стуле. наверное, поэтому они и сошлись тогда — понимание друг друга без слов, способность улавливать настроение и исполнять невысказанные желания. Они ведь еще не такие старые, почему у Ханя при воспоминании о прошлом появляется кисло-сладкий привкус приятного сожаления, словно все безвозвратно потеряно? Им даже тридцати нет, они должны бы сейчас напиваться в клубе с друзьями, а потом трахаться как сумасшедшие в кабинке туалета. Сехун что-то помешивал в кастрюле, а Хань начал думать, когда надо начать писать отчет. — Не поможешь мне? — просипел младший спустя бессчетное количество секунд, кивком указывая на подтаявшее мясо. — Да, конечно, — Хань подошел к парню, на секунду обняв его и уткнувшись носом между двух острых лопаток. Тот не замер так, как это бывало раньше. когда Сехун стеснялся ярких проявлений чувств и неловко разворачивался, мягко целуя. Хань вздохнул, принимаясь к разделке мяса. Методичные постукивания ножа о разделочную доску напоминали о колыбели Ньютона, что стояла в кабине генерального директора, где идущий на повышение Сехун частенько ошивался. Небольшая кухня была наполнена и другими звуками, но несмотря на это, оба парня словно купались в тишине. Сехун вытер руки и отступил на пару шагов, аккурат за спину Ханя. Оперся ладонями о стол, стоящий позади, и, задумчиво покусывая губу, принялся разглядывать худощавую фигуру своего парня: покатые узкие плечи, тонкая талия, скрытая за безразмерной футболкой, и любимая, подтянутая задница. В неясном порыве Сехун подхватился с места и приблизился к Ханю, припечатав ладони к его пятой точке. Хань отложил нож, недоуменно оборачиваясь и приподнимая бровь. В душе всколыхнулось что-то забытое, отчего внизу живота сладко потянуло, однако Сехун только улыбнулся и чмокнул его в нос, бросая взгляд на настенные часы и возвращаясь к готовке. — Нужно сделать соус, — парень водрузил на столешницу рядом с Ханем неглубокую миску в нелепый желто-оранжевый цветочек. Хань кивнул на автомате. И, пока он всецело погрузился в готовку, Сехун быстро выскользнул из комнаты, возвращаясь меньше, чем через минуту. На прикушенных губах играла хитрая, по-детски счастливая улыбка, а руки слегка подрагивали от волнения. Словно взбрело в голову прокатиться на велосипеде, освежая в памяти давно позабытые навыки кручения педалей, вновь до боли разодрать коленки. — Хааааань, — сладко пропел Сехун, сжимая в руке свой любимый галстук. Он неслышно подкрался к мурлыкающему под нос грустную песенку старшему и накинул плотную ткань на его глаза.Не успел Хань и рта раскрыть, как его тело требовательно вжали в кухонный гарнитур, одновременно затягивая галстук в достаточно прочный узел. — Я голоден, Хааааань, — зубы мягко сомкнулись на мочке, чтобы игриво оттянуть, насладиться чужим смятением. — Сехун, подожди, — несмотря на свои слова, Хань вжался в парня, чувствуя, как все мысли в голове мешаются и постепенно исчезают. Сехун даже не думал прекращать, покусывая шею. Когда Хань неимоверным усилием воли попытался отстраниться, зубы не больно, но ощутимо сомкнулись, не давая уйти. — Твои документы... — Мои документы... — на плечи Ханя опустилась пара вспотевших ладоней, слегка сжимая. — И я посылаю их к черту. Ладони поползли вниз по рукам, к сгибам локтей, ласково, но жадно оглаживая, доходя до кончиков ухоженных пальцев. Сехун дразняще толкнулся в Ханя, оставляя жгучий укус под линией челюсти. Хань почувствовал, как сбилось его дыхание, и больше не позволил мыслям о работе прийти в голову. Он был лишен зрения, взгляд натыкался лишь на темноту, и невозможность видеть то, что собирается делать Сехун, заводила. Конечно, он и без того знал привычки своего парня наизусть, но так приятно было представить, что сейчас происходит что-то необычное и запретное. Сехун толкнулся еще раз, и Хань прогнулся, пытаясь ярче ощутить полувозбужденный член, который отделяли от него слои ткани. Хотелось больше, но руки Сехуна, хаотично скользящие по телу, в то же время удерживали на месте, и Ханю оставалось лишь вцепиться ладонями в столешницу, позволяя творить с собой, что угодно. Поэтому когда его легко подхватили за талию, а затем подняли, усаживая на край тумбы, он лишь предвкушающе выдохнул. Сехун властно раздвинул в стороны сомкнутые колени старшего и задрал его мягкую майку, ныряя под нее головой. Коснулся горячим языком порывисто втянутого от волнения живота и оставил парочку полноценных поцелуев у самой кромки домашних штанов. Оттянул их резинку, сладко прикусывая тазовую косточку, и полной грудью вдохнул пряный запах родного тела. Хань застыл в предвкушении, ожидая, когда пальцы Сехуна скользнут под нижнее белье, но парень, лизнув напоследок тазовую косточку еще раз, начал подниматься обратно, одновременно стягивая с Ханя майку и чудом не срывая галстук с глаз. Сразу стало прохладно, и Хань почувствовал, как кожа покрывается мурашками, а соски твердеют, однако тепло Сехуна не позволило замерзнуть. Когда Ханя подхватили на руки, поддерживая под ягодицы, он выдохнул куда-то в район шеи парня и улыбнулся, поглаживая кончиками пальцев широкие плечи. Аккуратно уложив Ханя на чистый обеденный стол, покрытый жесткой, кружевной скатертью, Сехун в одно резкое движение стянул с него оставшуюся одежду. Хань слегка растерялся, ведь он наивно предположил, что его понесут на кровать. Ткань неприятно проехалась по возбуждению, от чего парень выдохнул сквозь сжатые зубы. Сехун ухмыльнулся. — Ты не против начать с десерта? — невинно спросил он, потянув на себя скатерть вместе с Ханем, и уселся за стул меж несмело разведенных ног. — Не против, — выдохнул он, чувствуя прикосновение пальцев к шее. Рука исчезла, подарив Ханю чувство легкого волнения, смешанного с возбуждением, и когда следующее прикосновение пришлось на кожу под пупком, Хань вздрогнул, втянув в себя воздух. Не видеть Сехуна, не видеть его рук, терять контроль над ситуацией — это было необычно и заставляло хотеть еще больше. Прикосновения были отрывистыми, вразнобой, и абсолютно непохожими одно на другое. Нежные поглаживания на сосках и шлепок по бедру, укус в плечо и едва ощутимая ласка губ там, где под ребрами чуть быстрее, чем обычно, стучало сердце. Сехун цапнул с тумбы кружку, вода для чая в которой уже начала остывать, макнул в нее два пальца, проверяя температуру, и, посчитав ее достаточно горячей, но не обжигающей, мазнул мокрыми пальцами по внутренней стороне бедра своего парня. Хань вздрогнул. Следующее прикосновение пришлось на правый сосок: грубо зажав его и потянув на себя, Сехун расплылся в довольной улыбке, когда Хань, невообразимо изящно прогибаясь в спине, потянулся вслед за рукой. Наспех смочив пальцы еще раз, Сехун отпустил чувствительную плоть, чтобы накрыть ее губами. Именно в этот момент Хань впервые за долгое время простонал несдержанно громко. Сехун тут же отстранился, и Хань услышал шаги к холодильнику. Внутри что-то задрожало от звука падающих из контейнера для заморозки кубиков льда. Шаги приблизились и стихли, заставляя Ханя еле сдерживаться, чтобы не сорвать с себя галстук. Ему не нравилось быть таким беспомощным, но и прекращать это не хотелось, потому что в душе всколыхнулись забытые ощущения новизны, когда они с Сехуном только начинали изучать друг друга, осторожно ходя, как по минному полю, на ощупь выискивая бреши в защите и слабые места. Лед обжег кожу загривка, и Хань шумно выдохнул, мотая головой. Кубик тут же исчез, внезапно оказываясь спереди, на солнечном сплетении, скользя ко впадинке пупка. Хань не смог сдержать стона, откидывая голову назад и опираясь руками позади себя. В контраст холоду внутренней стороны бедра коснулись горячие, жадные губы. Сехун запустил руку в чашку со льдом, выхватывая еще один кубик, и прижал его к мягкому местечку в под коленом другой ноги. Одновременно с движением льда, он чувственными поцелуями поднимался все ближе к паху, оставляя по пути дорожку из цветущих красным укусов и собственнических засосов. И, когда кубик льда скользнул к паховым складкам, а лицо Сехуна оказалось в трещащей возбуждением, опасной близости от члена Ханя, и холод, и жар покинули его кожу. Тяжело дышащий Хань повел головой в попытках расслышать, предугадать, что будет дальше, но он не был готов к тому, что теплые, пухлые губы сомкнутся на головке его члена, а наглый язык прижмет к нежной коже тот самый кусочек льда. Контраст температур был просто крышесносным, и Хань несдержанно, тонко и жалобно заскулил, цепляясь пальцами в волосы Сехуна и умоляя не останавливаться. Лед таял, прохладными дорожками стекая к поджавшимся яичкам, которые поглаживала ладонь Сехуна. Вторая явно снова потянулась ко льду, прижимая кубик к груди и выводя им непонятные узоры, то спускаясь, то поднимаясь, пока губы Сехуна привычно скользили по напряженному члену, а язык облизывал головку, смешивая смазку с оставшимися отголосками холода. Истончаясь, кубик льда поплыл ниже, обвел мягко проступающие мышцы пресса и, минуя ничтожно короткое расстояние, примкнул к тугому кольцу мышц, заставив Ханя вскрикнуть. Лед закружил, смачивая, превращаясь в воду, и когда он потерял свою твердость и форму, Сехун проник пальцем в бархатистую глубину. Казалось, что Хань был девственен — настолько туго обхватывали эластичные мышцы. Сехун выпустил член изо рта, живо ловя разочарованный вздох губами. Коротко лизнул в уголок рта, нагло усмехаясь, едва только Хань потянулся к нему для поцелуя. — Подожди, — шепнул младший, вновь хрустя льдом в чашке, и закинул в рот небольшой кубик. Он грубо вставил в Ханя еще один палец, вызвав очередной, теперь уже болезненный вскрик. Мышцы податливо расступились под напором, принимая фаланги полностью. Пальцы внутри покорного тела задвигались быстро и жестко. Хань не мог перестать высоко постанывать, жмурясь до цветных пятен на внутренних сторонах век, ресницы его слиплись от жаркой испарины. Было до мурашек больно...и еще больше приятно. Сехун накрыл его губы ласково, проталкивая в согласно распахнутый рот подтаявший кусочек льда; подцепил горячий язык своим, чуть отстранился и снова прижался к покрасневшим губам Ханя, с сопением выдыхая в его гладкую щеку. Они передавали друг другу лед, сплетая языки и сталкиваясь зубами, и Ханю хотелось задохнуться в поцелуе, таком, каких у них давно не было; который мешал думать и посылал по телу дрожь. Пальцы в Хане двигались быстро и размерено, с той долей грубости, которую тело еще воспринимало, как ласку. Он безотчетно подавался бедрами навстречу, начиная чувствовать неприятное трение — вода была не лучшей смазкой, и если так продолжится, завтра будут проблемы, но прекращать все настолько не хотелось, что Хань зажмурил глаза, скрытые под плотной тканью, и жалобно простонал Сехуну в губы. Тот напоследок прошелся кончиком языка по чувствительному нёбу, отрываясь и легко укладывая Ханя на спину. Во впадинке пупка оказался еще один, правда, чуть подтаявший кусочек льда, и Сехун буквально выбежал из кухни, возвращаясь до того, как мокрые дорожки побегут по бокам, оставляя на скатерти пятна. Если бы младший мог двигаться бесшумно, то Хань наверняка даже не заметил бы его мимолетного отсутствия, продолжая беспомощно озираться по сторонам и натыкаться лишь на сплошную, плотную черноту. Раскрасневшийся, голый, сбито дышащий, жаждущий до сумасшествия и ждущий — он был прекрасен. Сехун позволил себе полюбоваться на его раскрытое тело, чувствуя, как выцветшие картинки прошлого заиграли новыми, более сочными красками. Он шустро стащил с себя всю одежду, усмехаясь, когда неловко запутался в штанинах, а затем, щедро зачерпнув нетронутую смазку, вставил в Ханя скользкие пальцы. — Давай уже, — нетерпеливо двинул бедрами Хань, пытаясь вслепую схватить Сехуна и прижать к себе, но руки обхватили пустоту, а сверху послышался смешок и к двум пальцам добавился третий. Хань тут же замолчал, думая, что он явно погорячился. Секса не было давно, более того, ОЧЕНЬ давно, и как же хорошо, что Сехун знал его тело даже лучше, чем он сам. Снова поцелуи по всему лицу, такие же торопливые, как и пальцы парня, уже свободно скользящие в теле и еле задевающие кончиками простату, так, чтобы Хань не мог кончить, но изрядно помучился, срываясь на стоны и сжимая плечи Сехуна. Однако терпение Сехуна тоже было на исходе. Он, наплевав на презервативы, забытые в их спальне в спешке, неряшливо смазал буквально пульсирующий в ритме биения сердца член и примкнул головкой к растянутому входу. Оба замерли, перестав дышать, но уже через секунду, когда Сехун вошел одним мощным толчком, сплелись в один тесный, неразборчивый клубок жара, влаги и звуков. Сехун двигался размашисто, нагоняя темп с каждым движением. Одна его рука беспрестанно и жадно шарила по гибкому телу, пощипывая вспотевшую кожу; вторая властно сжимала чужое бедро до проступающих красным пятен. Хань задыхался до приятного головокружения, выгибая спину и подаваясь бедрами вперед, чувствуя, как галстук намокает от пота, стекающего по лбу. Сехун, казалось, был везде, и чувствовался так ярко, словно Хань стал оголенным нервом. Он сжался, дрожа от ощущений, на ощупь скользя ладонями по груди, рукам, лицу Сехуна, с каждым толчком приближаясь к разрядке, однако внезапно Сехун резко вышел, забирая все тепло. — Живо... вернись, — зло прохрипел Хань, хотя хотелось скулить от неудовлетворения, и Сехун вернулся, легко отрывая парня от стола. Оказавшись в невесомости, Хань вскрикнул, цепляясь за плечи Сехуна, но тот лишь заставил скрестить ноги у него за спиной, а потом снова вошел, толкаясь размашисто и неспешно. Хань не мог двигаться сам, у него не было никакой опоры кроме Сехуна, и он обнял его покрепче, прижимаясь щекой к щеке, чувствуя себя абсолютно беспомощным. Симфония рваных вдохов и выдохов оседала на поверхности помутившегося сознания, ясно вопрошающего лишь одно: как они могли так надолго отказаться друг от друга? Глупые ответы вертелись на языках, которые следовало бы занять поцелуями. Но Сехун не спешил с этим, ему нравилось, как трепетно и сильно жмется к лицу постанывающий Хань, как его взмокшие волосы липнут к коже. Он стиснул бедра парня, вгоняя член глубже, с наслаждением отмечая боль, оставленную соскользнувшими по острым лопаткам ногтями. Член Ханя был крепко зажат между их телами, но ему было недостаточно, и он цеплялся за Сехуна как сумасшедший, кажется, пытаясь слиться с ним в одно целое. Перед глазами на фоне непроглядной темноты проскальзывали яркие всполохи, оседая покалыванием в висках и взрываясь в мозгу фейерверками. Ему хотелось всего и сразу, быстро и в то же время медленно, потому что больше, чем тело, наслаждалась душа. Руки Сехуна на его спине, низкие стоны, уникальный, самый любимый на свете запах — все окутывало Ханя, заставляя тонуть в удовольствии и задыхаться всхлипами, вырывающимися из горла. Сехун ускорился, буквально поднимая парня и с силой насаживая на член, и Хань понял, что тот скоро кончит. Последние рывки — и с протяжным стоном возникло чувство липкой наполненности, стекающей на покрасневшие ягодицы. Сехун усадил дрожащего, все еще возбужденного Ханя на тумбу и благодарно поцеловал. Опустил руку к напряженному члену и сжал в кулаке. Быстрые, точные движения, лишенные ласки, доводили Ханя до пика. Сехун скользнул пальцами ко все еще раскрытому отверстию, собрал капли спермы и с извращенным удовольствием тщательно распределил по члену Ханя, даря неожиданную нежность. Движения стали чуть плавней, но скорость не уменьшилась, и Хань почувствовал, как внутри все сжимается перед тем, чтобы исчезнуть с волной удовольствия, прокатившейся по уставшему телу. Он сидел, тяжело дыша, и ласково целовал Сехуна в ответ, просто прикасаясь своими губами к его, разговаривая без слов. Он не с первого раза умудрился стянуть с глаз галстук и зажмурился от показавшимся слишком ярким света, тут же утыкаясь лицом в грудь Сехуна, обнимая его и прижимаясь. — Я люблю тебя, — шепнул Сехун, чуть отстраняясь и проникновенно заглядывая в глаза старшего. Хань замер на вдохе. Губы его растянулись в счастливой, шальной улыбке; он схватил ладонь Сехуна, припечатывая к своей часто вздымающейся груди, и выдохнул, безотрывно глядя в глаза напротив: — Я тоже тебя люблю.