Огнетушитель

Атар любил огонь. С самого детства он не мог оторвать взгляд от красно-жёлтых всполохов, странным танцем окружающих фитиль свечи. Вскакивал с места, раскидав все игрушки по углам, и пока родители не видели, лез на антресоль и вытаскивал из спрятанной коробки огарки свечек. Его тайник — старый шкаф на балконе — хранил внутри себя несколько пачек спичек и пару уже пустых зажигалок. Фитиль вспыхивал в секунду. Тягучий, высокий стан пламени казался таким крепким, таким обжигающе-горячим, что казалось — ничто не способно его сломить. Но каждый резкий, рваный взмах рукой, каждый выдох, слишком близкий к огню, доказывали обратное — и всё исчезало, оставляя лишь печальную струйку белого дыма. У Атара было совсем немного времени между пламенем и углом. Свечей же было меньше, чем маек, штанов, штор и шкафов… В общем, юный поджигатель всегда ходил в дырявом, а дырявая полка в шкафу, наверное, мечтала о негорючем лаке. Времени Атару никогда не хватало. Он оторвал от детства совсем малую часть: горсть шалостей, щепотку веселья, каплю радости и океан слёз. Омега никогда не был плаксой, просто… было больно. И ссадины, и гниющие раны от побоев пьющих родителей очень болели. Он не жаловался. Даже когда квартиру заполнил едкий, раздирающий глаза и нос дым, а вместо родителей осталась горстка пепла. В тот вечер, уже в больнице, он смотрел на тлеющий окурок, выброшенный каким-то доктором, и удивлялся — как эта кроха, оставленная отцом на протертом диване, вспыхнула, как облитое бензином дерево? И теперь у него совсем мало времени — ровно двадцать секунд, чтобы полностью экипироваться и спуститься в гараж, пока на заднем фоне истошно воет сирена. Оглянуться на напарника, кивнуть ему в знак того, что вызов предстоит сложный и на несколько минут довериться водителю машины, чтобы потом вновь окунуться в пламя с головой. Такова участь пожарного — раз за разом бросаться в огненное марево, где адский жар уже перестаёт казаться добрым и ласковым. Пожар никого не слушается. Ни душераздирающие крики сгорающих заживо людей, ни плач маленьких, ещё не вкусивших жизнь детей не могут остановить его в своём умертвляющем всё живое шествии. И только пожарные научились его приручать. Атар не выбирал это призвание. Лишившись родителей в четырнадцать, тут же подался в кадетский корпус интернатного типа и сразу после него отправился в армию. Но когда все его сослуживцы на распределении вдруг заголосили в один голос: «Только не в пожарные», - Атар, вспомнив закопченные стены однушки и ни с чем не сравнимое чувство бессилия, решил, что спасать людей во многом лучше, чем прозябать свою жизнь в качестве какого-нибудь ротного повара, или куда там возьмут омегу на службу. Только он не учёл, что и пожарные «слабый» пол у себя не жалуют. Сколько молока он выпил в тот год, не считала даже столовая в части. Зато каждый знал: если на улице кто-то занимается, в дождь ли, двадцатиградусный мороз или душный летний зной, то этот «чокнутый», которого не устраивает роль секс-игрушки, способной лишь трахаться да рожать детей. Спустя год из хиленького, щуплого омеги, Атар превратился в накачанного альфу. Достоверного, широкоплечего, извергающего тестостерон отовсюду, вместо сладковатого запаха, отлично скрываемого подавителями. Одно только не учёл — голосу было абсолютно начхать на его тренировки. Как был писклявый тенор, так и остался. Пожарные долго рыпались, сомневались и отказывали. Но пара жалоб в вышестоящие органы, и Атар получил свою форму. Сыграло лишь то, что пока он не открывал рот или свои документы, все принимали его за альфу. — Отлично потрудился! — на плечо Атара, курящего в стороне от части, приземлилась большая рука и одобрительно похлопала. — Отвали, Вилл, — он смахнул чужую ладонь и кинул сигарету на асфальт, затоптав её мыском сапога, — сам знаешь, что я устал как собака за эту смену! Или ты не заметил, когда шёл за мной в том дыму? Вилл лишь развёл руками и пристроился рядом, опёршись об кирпичную стену спиной, и уставился в небо, которое, в отличие от огня, было кристально синим. Они были напарниками всё время работы в части. Их поставили вместе, как двух юнцов, несмотря на то, что узнав пол Атара, Вилл закатил целую истерику: он-то был альфой. И не искусственным, а самым натуральным! Но после первого серьёзного вызова, когда вместе с отрядом они побывали в «пекле» и спасли целую семью, признали друг друга, с тех пор перепалки возникали совсем редко и не на рабочей почве. Но если только кто-то не напоминал, как омежий зад прекрасен в форме. — Ты слышал, что сказал тот подпаленный хмырь, когда я его в чувства привёл? — первым прервал тишину Атар. — Спасибо, мой принц? — Нет, — его губы напряглись, а брови нахмурились, — что он молился всё это время, чтобы выжить. Ты понимаешь? Молился, а не бежал! Я к нему подскочил, вокруг, сука, огонь парит как в адской духовке, а он сидит на коленях напротив горящей стены и что-то в потолок толдычит, а у самого зад-то горит! Не понимаю я, правда. Их Бог на небе, там из проблем только облака да перелетные птицы, а они здесь, на земле, попробуй тут просто пройти от дивана до туалета и выжить. Судорожный выдох, вырвавшийся из груди Атара, заставил Вилла отлепиться от стены и застыть напротив него, всматриваясь в тёмно-карие глаза. Альфа всегда так делал, когда видел, что его напарник подавлен, что его душевные силы на исходе и им срочно нужна подпитка. Атар не боялся огня. Атар боялся не успеть. — Он жив? — строго спросил Вилл, хотя сам был там, в паре метров от них. — Угу. — И почти не пострадал? — Только причёска укоротилась. — Тогда не заморачивайся! — Вилл снова хлопнул его по плечу. — Смена кончилась, вали к себе, напейся от души и спать! И Атар послушался, ещё раз для себя отметив, что лучшее во всей этой работе — возвращаться домой живым. Раздражающая трель дверного звонка застигла Атара за очередной тягой. Выругавшись, затушив сигарету о керамическую пепельницу, омега, так и продолжая светить голым торсом после душа, зашлёпал по ламинату к двери, усердно придумывая, кого могло принести в чёртовы десять утра. К сожалению, дверного глазка у него не имелось, а писклявое: «Кто?» - не приносило обычно никакой пользы, потому как отвечающие всегда требовали «кого из взрослых». Поэтому Атар раззяпил дверь и как можно грубее рыкнул на пришедшего: — Чё надо? Напротив него возвышался явно альфа в белой рубашке, широких чёрных штанах и с зажатой в руках книгой. Он вздрогнул от резкого вопроса, потом с ужасом осмотрел мужчину, которого от наготы отделяло лишь полотенце на бёдрах, тут же собрался, шумно выдохнул и протянул Атару книгу, буквально всучив её в небольшие руки. Хотя взгляд всё время опускал на бугор под полотенцем. — А вы верите в Бога? — радостно спросил он, словно раздавал чеки о выигрыше лотереи. Омега, конечно, сначала не поверил. Даже выглянул на лестничную клетку, убеждаясь, что никого из его тупоголовых друзей, под предводительством которых обязан быть Вилл, способных на такой розыгрыш, не наблюдается, и покосился на всё также лучезарно лыбящегося альфу. Неужели именно сегодня, когда ночная смена подсунула очередную сумасшедшую! — Бог, значит? — переспросил Атар и, получив кивок, хмыкнул, потянувшись к висящей рядом с дверью куртке. Искомая зажигалка нашлась почти сразу — всё же из-за вредной привычки курить после каждого вызова они были в каждом кармане — поэтому, не медля ни секунды, Атар открыл крышку и щёлкнул кресалом, высекая ровный огонёк на фитиле. В глазах альфы сначала плескалось замешательство — полуголые мужчины, тянущиеся рукой куда-то в квартиру после его вопроса, до этого не встречались — а потом, когда его книга, его сокровище было поднесено к огню, и, поскольку бумага отлично горит, тут же вспыхнула, в них читался ужас, как и в его то открывающемся, то закрывающемся рте. Стоило языкам огня дойти до держащих переплёт пальцев, Атар бросил ненужную ему боле книгу на кафель, плюнул, и со злобой, даже какой-то обидой, оскалился. — Вот и сгорел твой Бог, — омега, развернувшись обратно в квартиру, бросил напоследок: — Огнетушитель и то полезнее. Атар прислонился к мягкой обивке двери, вслушиваясь в происходящее на лестничной клетке. Сначала раздавался лишь шорох, больше похожий на мышиный, затем уж зазвучали всхлипы и отчаянные выдохи. Он аж отскочил от прохладной поверхности — неужели кто-то будет рыдать над полуобгорелой книжонкой?! Но вскоре раздались быстрые удаляющиеся шаги и, видимо, сектант поспешил покинуть вражескую — а еретики всегда враги религии — территорию. Атар только удовлетворенно улыбнулся: меньше подозрительных субъектов, да ещё и шизиков, больше безопасности. А уж последнюю пожарный умел ценить. Наверное, рукав и ярко-красные, под стать огню, машины стали символами пожарных. И даже маленький ребёнок прекрасно знает, что это не просто шланг — это связь между жизнью снаружи, здесь, на свежей улице, и адом внутри. Как бы Атар не хотел — брандспойт в его руках был лишь во сне. Задача его — а вернее их с Виллом и порой Джонатоном — группы состояла лишь в одном — спасти людей, если таковые имелись, и оказать им первую помощь, если не прибыли медики. Конечно, бывали и дни, когда Атару выпадала возможность почувствовать себя главным врагом своей же слабости — огня. Но не сегодня. Они вынесли троих. Двух детей дошкольного возраста и их папу в бессознательном состоянии. Скорая тут же включила сирену и отправилась в срочном порядке в больницу, пытаясь по пути откачать взрослого. Атар, стянув с себя противогаз, успел лишь отойти на безопасное расстояние, когда в горящем доме рванул газовый баллон. Дальше он уже ничего не помнил — издержки профессии, когда единственный шанс выжить — не думать ни о чем и ничего не бояться. Очнулся уже сидя на тротуаре, когда Вилл с Джонатоном устало упали рядом с ним. — Наконец, — выдохнул Атар, размазывая ладонью сажу по лбу. — Смена кончилась. Можно домой. — Я устал. — И это вы тут альфы? — проворчал он, хотя уголки его губ неосознанно приподнялись. — Пойдёмте, хрупкий омега подставит вам свое изящное плечико. — Это кто тут хрупкий? — И в каком месте изящный? Джонатан и Вилл переглянулись, их фразочки вырвались независимо от друг друга, но несли одинаковый смысл касательно «омежности» Атара. Только вот сам он прикола не оценил и дал каждому из шутников по подзатыльнику. Нет, он всё же омега, мучить альф его прямая обязанность! — Хотя я знаю, в каком месте, — кивнул Вилл на вихляющий впереди зад. — Опа, — Атар вышел из лифта и недовольно взглянул на гостя возле его двери, — чего тебе, припадочный? Альфа, вздрогнув от неожиданного голоса, явно вмешавшегося в великие размышления о не менее великих делах, тут же отскочил от мягкой поверхности и, поправив воротник, словно это могло придать ему сил, строго уставился на Атара, быстро залепетав. — Книга была не бесплатная, — его голос предательски дрогнул, столкнувшись с абсолютно не заинтересованными глазами оппонента, — вы должны заплатить за неё, потому что это была моя собственность. Или я напишу на вас заявление. — Деньги? — радостно хмыкнул Атар, даже руки перестал сжимать на груди — больно забавный попался ему субъект. — А не рано ли? Кажется, поборы начинаются после вступления в секту. Громкий стук ботинка об асфальт вырвал его из своего самодовольства, а сектант, ещё раз, видимо для тупых, топнув по бетону, взревел, как ужаленная в зад псина: — Что вы себе позволяете?! — он в несколько шагов приблизился, и Атар с неким любопытством отметил для себя разницу в росте. Альфа проигрывал. — Это не «секта», — последнее слово он буквально выплюнул, — это святые люди, которые помогают всем грешникам стать на путь истинный. И вы испортили нашу книгу! Вы за неё и заплатите! — Папа мой — омега! Да у тебя же яйца есть! — присвистнул он, удивленный резким порывом. — Тогда конечно верну, только не сейчас. В ответ альфа косо взглянул на него, слова про яйца, раз уж никак не отреагировал, похоже пропустил в своём мимолётном запале, всё еще до конца не веря «странному полуголому мужику». Но Отец был очень недоволен им, не принёсшим ни денег, ни книги. Поэтому выбора у него не было. Тем более, их всегда учили терпению и смирению, правда, почему приходилось смиряться с тем, что все деньги уходили Отцу, не объясняли. — И когда я могу забрать свои деньги? — приосанился он, выпятив свою грудь вперёд, а подбородок вверх. Не любил Атар гордых альф. Ой, как не любил! Но какой же интересный всё-таки субъект! — На седьмой раз, — выпалил омега, сам не осознавая до конца, зачем? — То есть через семь дней? — переспросил сектант, по взгляду которого было понятно, что тот просматривает мысленный календарик и пристраивает визит сюда между очередной молитвой и какими-нибудь всеобщими песнопениями. — Не-е-ет, — качнул головой Атар, проходя к двери и вставляя ключ в замок, — вот походишь ко мне семь раз. Тогда — да, заплачу. И, зайдя внутрь квартиры, хлопнул дверью. Дальнейшие стуки в дверь и истерика альфы его не интересовали, тем более его ждал душ и пачка новых сигарет. — Погоди, давай ещё раз, — Вилл стянул с себя форму и потянулся рукой за обычной футболкой, — то есть к тебе пристаёт какой-то альфа-сектант, а ты даже полицию не вызвал? Атар лишь повёл плечами да уставился на свою любимую татуировку — громадного феникса — на спине Вилла. Ему в своё время не хватило сил чтобы лечь под иглу, а рисунок понравился безумно, поэтому он и притащил в мастерскую напарника, пообещав, что если тот найдёт достойный эскиз, то и сам Атар когда-нибудь обзаведётся татуировкой. Но предлагаемые варианты — «Вилл» на всю задницу, портрет Вилла на заднице и его хозяйство там же — пока отметались под отборный мат омеги. — Ты помнишь, что ты как бы в опасности, — Вилл уже в который раз пытался наставить своего друга на путь истинный — омежий — но он почему-то никуда становиться не хотел, так и продолжал упрямо идти вперёд, игнорируя природу, — или ты думаешь, что если выпить лошадиную дозу подавителей, то можно поменять пол? Металлическая дверь шкафчика притворно и неуклюже скрипнула, прерывая чужой разговор, а потом, когда её с размаху толкнули вперёд, ещё и громко лязгнула. Уставившись на друга, словно тот только что выдал перед всем человечеством его главный секрет, Атар попытался не то что не заругаться — не пойти с кулаками. Знал же Вилл прекрасно, когда тревожил гноящуюся, саднящую рану. — Заткнись. — Что? — альфа вздрогнул, не ожидая такой резкой перемены в своём напарнике. — Ты же знаешь, что это невозможно изменить, — рыкнул Атар и врезал по двери ладонью, вынуждая её измученно задребезжать. Забыл. В этой каждодневной рутине Вилл просто забыл. И как дрался Атар с Джонатаном, когда тот обмолвился о том, что на вызове его спасает Бог, и как раз в год он просто пропадает на пару дней, а потом появляется бухим в сопли на пороге квартиры Вилла. Конечно, потом все узнали о трагедии, о том, что запой совпадает с датой смерти родителей, и про бесконечные дни, которые маленький омега проводил в церкви, молясь, чтобы пепел вновь превратился в живых людей. И все, даже Джонатан со сломанным носом, поняли, что во вроде бы сильном, бесстрашном омеге, преодолевшем и сиротство, и дискриминацию своего пола, до сих пор плесневеет детская обида. Обида на всё то, что не подвластно воле человека. — Опять ты, — притворно вздохнул Атар, издалека впечатавшись взглядом в скукоженный силуэт у его двери, — там такой ливень, мог бы и не приходить. В отличие от омеги, его гость вздохнул совсем не притворно, а с какой-то злостью и безнадегой — всё же четвертый раз ему приходится торчать в вонючем подъезде. Сегодня на него напал какой-то дед, замахиваясь клюкой на «наркомана», пришлось позорно сбегать в лифт и несколько минут кататься с первого на девятый, и вовсе не потому, что альфа испугался, нет. Он распрямился, отошёл от двери, пропуская вперёд хозяина квартиры, и не сдержался, когда тот в голос засмеялся с его вида. Да, зонтик он забыл, отчего пришлось превращаться в ихтиандра и скакать по лужам, как ретивому жеребцу или жабе. — Ой, не могу! — Атар пошлёпал по натёкшей на бетон луже. — Тебя хоть выжимать! — Замолчите! — взвизгнул в ответ альфа, брызнув капельками дождя с волос до плеч. — Ну чего ты сразу, может я тебя, как щенка дворового, пригреть хотел, кстати, а как имя-то у кутёнка? — Я не щенок, я — Элиот, — строго ответил он и гордо упёрся глазами в потолок, хотя Атар даже на расстоянии вытянутой руки видел, как тот дрожит. Домашних животных у омеги не было. В части жила пушистая, жирная кошка, постоянно сверкающая своим откормленным брюхом, вместо того, чтобы ловить мышей. Любили её все, вот и закармливали почём зря, и отслужив, чуть ли не со слезами прощались с Рыжей. То чувство привязанности встряхивало душу Атара и порой, когда он вспоминал подаренных ему хвостатой дохлых голубей или воробьёв, согревало всё внутри, как маленький, печально тлеющий костерок. И приятно было, что кто-то тебе в глаза заглядывал, о ладони тёрся в поисках ласки, слушался и безотказно любил. Атар вновь уставился на приблудившегося к нему зверя. Светленький, бледненький, недокормленный явно. Стоит напротив, глазами голубыми лупает ревностно, стекающие по лицу струйки старательно игнорирует и смотрит. Не отрываясь, почти не моргая. А внутри, где-то в груди что-то потихоньку разгорается, теплится и ждёт. — Эли, — шутливо, пробуя на вкус, произнёс Атар и довольно зажмурился, от грозного сопения напротив, — заходи, будем сушить тебя, дворняга. Доверия — ноль, но и сухих трусов со штанами — тоже, отчего Элиот, закидывая подальше все правила поведения, все запреты и указания, послушался и прошёл вовнутрь, пока Атар размышлял о том, как вывести у нового питомца привязчивый и до жути заразный лишай.