Письмо Пупсику

Начались каникулы. Отец с Верой и Мишкой отправились в путешествие по Европе: Берлин, Амстердам, Брюссель… А меня отправили в дебильный лагерь, который я возненавидел с первого дня. Стояла апокалиптическая жара, наш отряд погнали купаться. После моря всем полагалось идти в душ. Моя бедная жопа все еще хранила следы отцовского воспитания и напоминала выцветающий британский флаг. Под купальными шортами до колена это было легко скрыть, но вот в общей душевой… Как я ни шифровался, глазастые товарищи обнаружили мою интересную расцветку, кто-то не удержался от комментария, ну и пошло-поехало. Растаскивали нас вожатые. С того дня так и пошло: то я кого-то метелил, то сам ходил битым. При этом я методично нарушал все лагерные правила: ходил на море в одиночку, сбегал из домика после отбоя, шлялся за территорией, однажды стащил у девушек-вожатых белье и во мраке ночи развесил его на флагштоке – утренняя линейка на следующий день выдалась незабываемой. Я очень надеялся, что вожатые и администрация настолько от меня устанут, что позвонят отцу, и тот меня заберет. Папе действительно звонили, причем неоднократно. Уж не знаю, как он действовал, подкупом или угрозами, но первая смена уже подходила к концу, а я все еще оставался в гребаном лагере – ненавидимый половиной его населения, и вызывающий неприкрытое восхищение у другой. Тогда я решился на отчаянный шаг: соблазнил вожатого-студента, подстроив все так, что его застукали с членом у меня во рту. Конечно, я тут же завопил об изнасиловании. Красный от стыда парень – кажется, его звали Коля, - мямлил какие-то оправдания, но кто его слушал? Две девчонки-вожатые и несколько ребят из старших отрядов видели своими глазами мое залитое соплями и слезами лицо и пятерню Коли, вцепившуюся мне в волосы, и нанизывающую мой рот на возбужденный хрен. Кто бы поверил в его «Не виноватый я, он сам пришел»?! Честно говоря, мне даже жаль этого Колю. Типичный латентный педик, который – если бы не мой наглый подкат – наверное, всю жизнь довольствовался бы дрочкой на ДП и подсматриванием за мальчиками в душе. А тут он попал под раздачу и с треском вылетел не только из лагеря, но и из универа. Хорошо еще до суда не дошло – отец не захотел раздувать дело, а директор лагеря и рад был все замять. Последнюю ночь я провел в лазарете, официально – с отравлением. А на утро за мной приехали – не отец, не посчитавший «изнасилование» достаточно серьезной причиной, чтобы прервать свой заслуженный отпуск, а Семеныч. Да, он уже тогда работал на папу. Андрей увез меня к себе на дачу. У него был старенький домик в деревне, который он купил у какой-то бабки и сам восстановил. Он мирно проводил лето с женой и двумя маленькими детьми, а тут ему на голову свалился проблемный подросток, вылетевший из лагеря за драки и отсос вожатому. Я решил про себя, что сбегу в город при первой же возможности, благо ехать было всего пару часов. Но завис у Семеныча почти на месяц. Недели, проведенные с этой семьей, я вспоминаю, как яркое светлое пятно в том мраке и хаосе, которые наполняли мою жизнь после ухода мамы. Сразу после приезда Андрей спросил меня, хочу ли я поговорить о том, что произошло, на что я ответил отрицательно. Больше эту тему мы не затрагивали. Мы вообще говорили не много, зато проводили вместе кучу времени, причем Семеныч учил меня множеству разных вещей – не принуждая, а просто показывая и дожидаясь, пока я сам проявлю интерес. Тогда я впервые попробовал водить машину и мотоцикл-ветеран, который помог отреставрировать. Научился разводить огонь с помощью подручных средств – без спичек и зажигалки. Надолго задерживать дыхание под водой и ловить рыбу руками в ближайшем озере. Аня, жена Семеныча, даже пыталась научить меня готовить. Я очень старался, но после того, как нам пришлось отмывать кухню от взорвавшейся сгущенки и соскребать с потолка блины, мы пришли к выводу, что кулинария, очевидно, - не моя сильная сторона. Раз в неделю Андрей звонил отцу и отчитывался о моем поведении. Однажды мне удалось подслушать их разговор. Семеныч не мог на меня нахвалиться и выражал откровенное удивление по поводу того, что ему рассказывала администрация лагеря. По его словам выходило, что я был добрым, способным и заботливым пареньком, которого обожали его дети, и в котором он не замечал ни жестокости, ни испорченности, о которых говорили директор и вожатые. Эти слова заставили меня выскочить в сумеречный сад, забиться за поленницу и реветь, как девчонка, мечтая о том, чтобы лето не кончалось, отец забыл обо мне, а Андрей с Аней воспылали желанием меня усыновить. Но все хорошее когда-нибудь кончается. Настал день, когда отец с Мишкой приехали за мной. Они остались на ужин, после которого папа с Андреем устроились с рюмочкой за столом, а брат попросил меня показать ему сад. Демонстрация быстро закончилась за сараем, где Мишка припер меня к нагретой солнцем деревянной стенке и полез в штаны, шепча о том, как он по мне соскучился. Впервые мне по-настоящему захотелось оттолкнуть его. Я вырвал руку, которую парень настойчиво старался пристроить к своей ширинке, перехватил его запястья и прошипел: «Перестань!» Но Мишка, которого после поездки по Европам отец стал называть Мишель, не верно меня понял. - Проклятый извращенец! – прошептал он, явно поминая беднягу Колю. – Не бойся, маленький мой. Я не сделаю тебе больно. Тебе же нравится так, верно? Тебе всегда это нравилось. И он принялся покрывать мои лицо и шею поцелуями, нежно лаская тело под майкой, постепенно спускаясь ниже. Он будто стал прежним собой, таким, каким был в самом начале, и я сдался. Я снова позволил ему все. Потом Аня позвала нас на десерт. Мы вместе ели черничный пирог – ягоды я помогал перебирать утром, которое теперь казалось бесконечно далеко, будто оно осталось в другой жизни вместе с другим мной. А я снова, как по волшебству, стал прежним – грязным, никчемным, озлобленным и невыносимо одиноким, несмотря на недавнюю близость с братом. Я безропотно упаковал свои вещи и позволил себя увезти, хотя Аня великодушно предложила мне остаться у них до начала учебного года. Дома меня ждал серьезный разговор с отцом. Вернее, разговаривали прежде всего моя задница и папино новое голландское приобретение – многохвостая плетка с вплетенными грузиками на концах. Потом меня, как обычно, утешили – Мишель и его истосковавшийся по моим дырочкам член. Так я снова принялся раскачиваться на привычных качелях: сначала боль, унижение, стыд, ненависть; потом – скупая нежность, тайные ласки, все более острое удовольствие, горячий клубок эмоций, которые я едва бы мог назвать и которые принимал за любовь. Пока наконец не наступил тот день, когда случилось неизбежное. Нас застукал отец. Вернулся из офиса раньше обычного и обнаружил нас на диване в гостиной. Я не сразу его заметил – сидел спиной к двери верхом на Мишкином члене, глаза закрыты, мозг отключен, удовольствие накатывает волнами, когда головка касается простаты, а ладонь брата скользит по хорошо смазанному стояку. И вдруг – шаги сзади, движение воздуха. Я едва успел обернуться. Ладонь отца вмазала по щеке, так что зубы клацнули. Меня откинуло на спинку дивана, Мишель благоразумно скатился на пол и отскочил в сторонку. Отец избивал меня всем, что под руку попалось, вопя, что я шлюха, пидорас, позор семьи, мелкая блядь и не помню еще кто. Когда у меня перед глазами уже все плыло, а кровь заливала лицо, он заломил мне руку за спину и засадил со всего маху в откляченную задницу. Не порвал ее только потому, что она была обильно смазана и растянута Мишелем. Отец ебал меня на глазах у старшего брата, и как ты думаешь, что сделал он, м? Угадай с трех раз. Правильно, ничего. Просто стоял и пялился с торчащим членом, пока папочка не разрешил ему подрочить. В довершение всего оба кончили мне на лицо. Я слизывал с губ сперму, смешанную с кровью, пока отец тянул меня за волосы и говорил: - Давай, глотай, сученыш! Что, знакомый вкус? Нравится? – он глумливо заржал и подмигнул Мишелю. – Не зря братик тебя натурпродуктом мазал. Моя конча в тебя уже через кожу впиталась, ты уже давно был мой, хоть и не знал об этом. Я просто ждал, когда ты будешь готов… Дальше я уже ничего не слышал. Наверное, просто отключился на какое-то время, потому что очухался уже у себя в постели. Мишель был рядом – нежно обнимая, шепча на ухо какие-то ненужные слова, целуя в шею. Знаешь, никогда не верил во всякую эзотерику, но в тот раз я впервые пережил нечто, что могу только описать, как выход из физического тела. В какой-то момент все ощущения пропали, и я понял, что вишу под потолком и бесстрастно смотрю вниз на самого себя. Мое по подростковому угловатое, загорелое до черна тело сломанной куклой распростерлось на простынях. Белая кожа Мишеля, плавные линии его фигуры составляли с ним странный контраст. Я обратил вниманиe, что сильно вытянулся за лето и теперь был с братом почти одного роста. Ему больше не приходилось пригибаться или приподнимать меня, когда он брал меня сзади. Я вернулся в себя только, когда Мишель ушел. Долгое время провел в душе. А потом… просто выскользнул за дверь квартиры и шагал, не оборачиваясь, пока на город не опустилась темнота, и я не оказался в совершенно незнакомом месте. Так я впервые сбежал из дома.